— Вашей матери будет очень приятно увидеть вас, — многозначительно улыбаясь, сказал фашист.
Шура выпрямила плечи.
— Ей будет еще приятнее знать, что я не изменница! — страстно воскликнула девушка.
Генерал приказал обыскать Шуру. Солдаты сорвали с нее пальто. Шура горящими глазами следила за их движениями.
«В пальто… в пальто зашито… они найдут!»
Да, они нашли. Щуря глаза, генерал поднес к лицу девушки маленькую коробочку с взрывчаткой.
— Что это? Я спрашиваю вас, что это? — дрожа от гнева, спросил генерал.
— А вы не видите, что ли? — громко, почти насмешливо воскликнула Шура. И криво улыбнулась.
Несколько секунд все молчали. Потом самый главный фашистский начальник подошел к девушке и спросил в упор с злым изумлением, которое он не мог скрыть:
— Да вы боитесь чего-нибудь в жизни, чорт побери?!
— Чего именно? — спросила Шура, глядя прямо в глаза фашисту своими ясными глазами.
— Ну, хотя бы смерти, от которой вы сейчас на волоске? — пробормотал генерал, подергивая шеей.
— Я не хочу умирать, — страстно воскликнула Шура, и в голосе ее задрожала прозрачная печаль, — я хочу жить! Мне бы хотелось жить долго, чертовски долго, но если суждено умереть за советскую Родину… Пусть! Раз так случилось — я умру!
Они растерялись на какую-то долю секунды, эти тупые скоты, давно утратившие все человеческое. Они вытаращили глаза, раскрыли рты, как рыбы, выброшенные из воды на песок.
— Я умру! — твердо повторила девушка своим звонким, сочным голосом, полным жажды жизни.
— Увести, увести, — взвизгнул кто-то из гитлеровцев. Эта комсомолка действовала им на нервы. Они ничего не боятся, эти русские, они не боятся смерти!
— О, сталинюгенд… — с досадой процедил сквозь стиснутые зубы главный начальник, — русская молодежь!
Перед ним стоял следующий пленник. Это был Витя Ординарцев. Глаза юноши смотрели из-под сдвинутых бровей так грозно, обличительно, брезгливо, словно не его будут допрашивать и приговаривать к смерти, а он сейчас подпишет приговор своим судьям.
— Ваша фамилия? Фамилия, фамилия, — нетерпеливо вскричал генерал. Он был взбешен. Он уже понял, что из допроса ничего не выйдет.
…Первым на крыльцо дома вышел немецкий ефрейтор, он закурил сигарету и направился к хозяйке дома, которую выгнали на улицу, пока шел допрос.
— Русс капут, — сказал он со смехом и провел рукой по своей шее. Он хотел сказать женщине, что русских повесят. Женщина отшатнулась.
Вслед за ефрейтором вышли на улицу вспотевшие генералы, офицеры, переводчик. Пленники стояли шеренгой, разделенные солдатами. Пахомов почувствовал, что больше не может молчать.
— Товарищи! — вскричал он, обращаясь к друзьям. Фашист ударил Пахомова прикладом по лицу. Но долго звенел еще в ушах семерых остальных страстный клич «Товарищи!..» И слышалось в этом слове: «Друзья, комсомольцы, сейчас нас убьют. Встретим смерть с высоко поднятой головой. Умрем гордыми. Ни одной слезы. Ни одного слова о пощаде. Умрем большевиками. Это все, что мы теперь можем сделать для родины».
Их повели вдоль шоссе по снежной тропе. Сейчас им разрешили итти вместе. Они шли локоть к локтю, небольшой дружной ватагой, так, как идут часто комсомольцы, возвращаясь с собрания. Много надо было сказать друг другу. Но все восемь молчали. Все погрузились в свои думы. В свои последние думы… И только снег скрипел под ногами.
Выглянуло розовое солнце и осветило крыши маленьких волоколамских домов.
— Солнышко, — обрадованно прошептала Шура, прижимаясь всем телом к подруге, — Женька, солнышко… Женичка… мы погибнем, но нас не забудут, правда? Скажи мне что-нибудь, Женя.
— Конечно, Шура… Нас не забудут!
— Мне, знаешь… мне только обидно, что мы не успели сделать всего, что хотели.
— Другие сделают за нас, Шура. Победа все равно за нами. Мы истребим их, Шура!
Девушки обнялись и пошли, обнявшись. С тупым удивлением взглянул на них огромный немецкий солдат, шагающий рядом.
Пахомов и все остальные шли молча. Мысли были пестрые и горячие, как в бреду.
«Узнают ли товарищи… там, и Москве, что они дрались до последней пули в обойме? Как они узнают? Хоть бы узнали, хоть бы узнали. Только бы узнали, что они все, восемь, достойно встретили смерть… Не услышали фашистские мерзавцы того, что им так хотелось услышать. Ох, как им хотелось этого! Генерал с длинной шеей не мог спокойно сидеть от досады — бегал по избе, точно зверь в клетке. А этот офицерик со свинячьей мордочкой вертелся, как на горячей сковороде. Сволочи! Вот они идут… Сволочи! Идут по русскому городу, как по своему… Мерзавцы! Все равно вас отсюда вышибут. Все равно вам здесь не хозяйничать. Вышибут, вышибут, вышибут. Сдохнете, сволочи»:
— Костя, — тихо сказал Павлик Кирьяков, — я, кажется, там, на кладбище, кое-кого из них уложил?
— Ты хорошо дрался, Паша. Ты у нас всегда метко бил. Не кое-кого, — ты многих уложил, Паша!
…Виселицу увидели все одновременно. Один конец перекладины был прибит к телеграфному столбу, другой к березам. Березы белые и холодные, как на зимнем кладбище. Ветер покачивал веревки.
— Восемь, — сосчитал Витя Ординарцев, и дрожь пробежала по молодому телу, — для нас. — Отвернулся.