Заключительная часть трилогии. Пора прощаться с нашими героями. И жить дальше. Вместе с ними.Если скажут: "Он умер", – не верьте.Я воскрес. Я познал бессмертие.
– …Вот так-то, паря, – самозабвенно вещал кот, упиваясь звуками своего голоса. – Настоящий мужик должен иметь повадки кота. Настоящего, разумеется. Он должен приходить и уходить, снисходительно позволять себя кормить и чесать в нужных местах, и – ни в коем, ни в коем случае! – не делать того, что ему претит. Свобода воли, так сказать, в самой что ни на есть пленительной непосредственности.
Серьёзный мальчуган лет так двенадцати отроду (по принятым кое-где меркам) кивнул.
– Ну, тогда почеши спинку, – вальяжно развалился оратор.
– Не буду, – последовал спокойный ответ.
– Эт-то ишо почему?
– Боюсь, что после этого наша беседа потеряет свою пленительную непосредственность. Я пошёл.
Он не улыбнулся – он никогда не улыбался.
– Ты к черномору, али к богатырям? – несколько обиженно осведомился кот в уходящую спину, и, не дождавшись ответа, проворчал: – Кого-то этот несносный ребёнок всё больше и больше мне напоминает…
К Лукоморью подкрадывался вечер, по еле уловимому привкусу скорее всё же июльский, чем майский или сентябрьский: деление на времена года здесь было весьма условным, а снег мог выпасть только по прихоти Кирилла. Баба-яга тогда яростно топила печку и обещала заставить метлу собрать большущий сугроб и засунуть туда «фулюгана». Она знала, что такое зима. Кирилл узнал об этом сначала из рассказов лешего, а потом уж и сам увидел в трансмедитации; а раз увидел, то уже был способен и воспроизвести. По просьбам того же ностальгирующего лешего.
К черномору пока не хотелось, а вот по богатырям он успел соскучиться. Два дня они не выходили на берег, но сегодня-то уж должны были появиться непременно. И точно: когда он увидел море, дядька Степаныч уверенно рассекал грудью волны. Странное это было море, будто нарисованное: налитое синей тяжестью, с небрежными фиолетовыми переходами, с застывшими барашками на лениво струящихся в одну сторону гребнях, со зримым далёко песчаным дном, вдоль которого извивались рыбы не рыбы, гады не гады – не пойми что, одним словом. И пахло от этого моря красками детства. И висел над ним желтый кружок солнца в короне лучей, тоже как будто нарисованный с безыскусной гениальностью.
Богатыри проступали из синевы на свет, в золотых доспехах, синеглазые и статные – та ещё бородатая порода. Доспехи аккуратно снимались и ложились на песок рядом с мечами, щитами и воткнутыми копьями, и вот на берегу уже оказались более чем три десятка мужиков в исподнем, с оберегами на шеях. Обереги были самые разные, и вешались они по два: одни подобранные в море, другие – с земли. Ракушки и куриные божки, жемчуга и хитроумное сплетение сучков, выточенные куски коры и сушённые морские коньки… много, много чего ещё разного висело на богатырских шеях. Дядька не раз предлагал мальчику надеть что-нибудь на свой выбор, но тот лишь качал головой, и Степаныч, подумав, в конце признал-таки его правоту: зачем живому оберегу нужен застывший кусок янтаря?
– Здорово, малец, – пророкотал Степаныч, подбрасывая серьёзного мальчугана в воздух и бережно ставя на песок. – Как успехи в борьбе со вселенским злом?
Дядька за время своей добровольной командировки на грешную землю успел изрядно обрасти сарказмом, из-за чего общаться с ним порой бывало тяжеловато. Кирилла, впрочем, это никак не задевало.
– Спасибо, пока сохраняем равновесие. А вы где были эти два дня? Опять у кита?
– Ну а где же ещё? Устал я от него. Вон, Лёха тебе сейчас расскажет, что это чудо-юдо доморощенное опять удумало.
Лёха, заранее улыбаясь, тут же включился в беседу и заработал на публику, грамотно делая паузы и уверенно тараща глаза:
– А что? Ещё как расскажу. Заскучала наша рыба-кит… наш кит-рыба… тьфу ты! – запутался… Короче, хандра опять зверя диковинного одолела. И вроде бы как все мы его повадки уже изучили – но тут удивил он нас, да… Не было на этот раз ни проглоченных кораблей, им же и сотворённых, ни бури несусветной, ни невесть откуда взявшихся слонов с черепахой – нет!… Ты спросишь – а что же было-то?
Лёха сглотнул, подождал и выдохнул:
– А радугу наш чудо-кит захотел увидеть, вот что! Решил, значит, набрать воды и пустить струю на солнце. Он откуда про это проведать-то мог, а?
Мальчуган пожал плечами:
– Он фантасмагорическая картина мироздания. Радуга вполне вписывается в эту картину.
Лёха озадаченно посмотрел на него, потом продолжил:
– Чего? Ну да ладно… Подоспели мы, в общем-то, вовремя – спасибо дельфинам, подвезли: он только собрался под воду уходить, чтобы значит, как ты выражаешься, образовать какой-то там временный престранный излом, а тут – бац! – и мы ему поперёк дороги. Полдня шеломами ему воду куда-то в башку заливали, и аккурат я было сунулся посмотреть, что там у него в башке творится, так он – отомстил, отомстил! Минуты три я летел вверх на струе, а потом ещё столько же – вниз, но уже сам по себе. Я ведь так мог и головой о небесный свод удариться, да?
Мальчик покачал головой.
– Нет. Этой концепции не хватает изящности.
