— Может, мой тоже был бы здесь, сообщи я всю правду. Вероятно, я должна ему позвонить и рассказать, что мой муж работает на мафию и его избили бандиты. Мол, приходи, папочка, ты мне нужен!
Радио тихонько просигналило: половина седьмого.
— Агата, они будут здесь с минуты на минуту. Убери елку! Клянусь, я поставлю ее сразу, как они уйдут, сегодня же вечером! — сказал он, отцепляя серебряный шар.
— Не трогай! Послушай, это наш дом или не наш? Ты не желаешь скрывать свою национальность? Но и у меня были предки! Тебе бы понравилось, если б мы шли в гости к моим родителям и я попросила тебя…
— Это чисто риторический вопрос. Ты, черт побери, прекрасно знаешь, что они меня и на порог не пустят. И имей в виду: я этих подонков тоже видеть не желаю.
— Обязательно надо грубить?
— Еще бы. Я ведь жид. Жиды народ грубый, разве не так?
Из комнаты донесся внезапный плач Эрика.
— Видишь, что ты наделал? Он запомнит это, Мори. Дети такие вещи запоминают. — Она разрыдалась. — Такой чудесный был вечер, а ты все испортил. Когда ты так кричишь, я ненавижу твой голос. Ты бы посмотрел на себя. Ты ужасен.
— Ну, не надо, не плачь. Пожалуйста. Пускай эта чертова елка останется, я попробую объяснить…
— Да не хочу я елку. Убери ее, выброси. — Стеклянный шар упал на пол и разбился. — От нее никакой радости. Я пойду к Эрику.
Она положила голову ему на плечо.
— Мори, это было ужасно, да? Вечер испорчен?
— Нет-нет, они хорошо провели время. Они были рады, что они с нами.
— Боюсь, твои родители меня ненавидят.
— Почему ненавидят? Ты им нравишься, Агги, честное слово. — Он погладил ее по дрожащей спине. Какая она печальная. Бездонная печаль. А раньше она была радостная, веселая…
— До чего жесток мир, — сказала она вдруг. — Скажи, как жить в таком жестоком мире?
— Он жесток не всегда. И другого мира у нас нет.
— Думаешь, я сегодня пила?
— Не пила, я знаю.
— Тогда налей мне сейчас бренди. Я ужасно замерзла.
— Можно согреться чаем. Сейчас приготовлю.
— Нет, это не то же самое. Чай не поможет мне расслабиться. Дай мне бренди, Мори, пожалуйста, мне сегодня непременно нужно…
— Нет. Пусти-ка, я принесу нам обоим чай.
— Тогда не надо. Не уходи.
— Агги, любимая моя. Все хорошо. У тебя. У нас.
— Но мне страшно. Мне очень страшно. Боже мой, Мори, что с нами будет?
События того памятного вечера начались на кухне, которая давно уже стала сердцем дома. Вернувшись с работы, Джозеф направлялся прямиком туда; в тот вечер с ним пришел и Мори. Айрис с Агатой поехали в центр — шла распродажа зимних пальто. Позже все должны собраться здесь на семейный ужин.
Анна помешивала пыхтевший на огне пудинг. Да, давно Мори с Джозефом ничего не обсуждали. А бывало! Семестровый табель, летние лагеря, религиозную школу, и все казалось наиважнейшим, первостепенным. Какая все это ерунда в сравнении с тем, что они обсуждают сегодня.
— И давно ты это понял? — спросил Джозеф.
— Точную дату не укажешь. — Мори пожал плечами. — Я не могу сказать: тогда-то и тогда-то я был уже абсолютно уверен. Долгое время я знал, что ей требуется немного… принять, чтобы пережить черную полосу…
— Черную полосу! — воскликнула Анна. — Много она в них понимает. Да какие беды она видела в жизни?
— Почти никаких, мама. Пока не вышла за меня замуж. Зато с тех пор их навалилось очень много.
— Никто ее силком замуж не тянул!
Джозеф поднялся:
— Анна, ты сейчас, в сердцах, такого наговоришь. А злость тут не советчик. Слышишь? — Он сжал ее запястье.
От его пальцев стало больно. Разумеется, он прав. Но его сдержанность и терпение поразительны. И так — с первых минут, еще когда Айрис под секретом рассказала им все и они обсуждали это втроем. И после, когда Мори собрался с духом — как он только смог? — и признался им в своей беде.
— И часто это бывает? — требовательно спросила Анна. — Айрис рассказывала…
Джозеф предостерегающе поднял руку:
— Оставь его, Анна. Не стоит снова вдаваться в подробности. Я все уже знаю.
— Вы с Мори поговорили?
— Поговорили, — отрезал Джозеф.
Ну почему в тяжкие минуты люди так мало берегут друг друга?
— Ясно, — произнесла она. — А не соизволите ли сообщить мне содержание вашего разговора?
Никто не ответил. Пудинг вспучился над краем кастрюли и пролился на конфорку; кухня мгновенно наполнилась запахом горелого сахара. Анна сердито повернулась к плите.
— Что же творится с этой девочкой? Какой стыд, какой стыд!
— Не стыд, — поправил Джозеф. — Это болезнь. Она не может удержаться, понимаешь?
— Дурная болезнь!
— Любая болезнь дурная, Анна.
— Раз это болезнь, пускай идет к врачу.
— Она не пойдет.
— Так отведите ее! Чего вы ждете?
— Уже водили.
— Уже? И что случилось?
— Она убежала через черный ход. Она не хочет к врачу.
