— Как бы я хотел ее увидеть, — произнес он. — Часть меня самого живет на свете, думает, чувствует, и эти мысли и чувства, быть может, похожи на мои… А я совсем ее не знаю. — Анна не ответила, и он продолжил: — В тот день, когда я узнал правду, ты ушла, а я просидел на скамейке до темноты. Не было сил. Помню, я пытался как-то разобраться в собственных мыслях, пытался понять, что мне положено в этот миг чувствовать и что я чувствую на самом деле.
— Разобрался?
— Да нет, и по сей день не разобрался. Что может чувствовать человек по поводу… биологической случайности? Могу ли я любить ее, если я видел ее всего один раз — пять минут за всю жизнь? — Он говорил с горечью. — И все же, когда я думаю об этом чуде, о том что она — наша, что она — это мы с тобой, сложенные вместе, я люблю ее… Ох, Анна! Я так мечтал получить от тебя весть, я так ждал короткой записки: «Я передумала». Но ее нет и нет.
— Пожалуйста, не надо, — прошептала Анна.
Он бросил на нее быстрый взгляд:
— Хорошо, не надо. Тебе и без этого тяжело. А я хочу, чтобы сегодняшний день был для тебя легким, чтобы на душе немного посветлело.
Они остановились на единственной улочке опрятной деревушки: типичные для Новой Англии домики под сенью кленов — двухэтажные спереди, одноэтажные сзади, — белая дощатая церковь с колоколенкой; полукруглые, открытые для обзора витрины магазинчика с книжками, тканями и импортными продуктами.
— Здесь очень мило, правда? — заметил Пол. — Замкнутый искусственный оазис посреди закопченного, грязного мира. Все для избранных, все — не как в жизни. И честно сказать, мне это по душе. Во всяком случае, летом, месяца на два, не дольше.
Улица пустынна: одна-две машины, несколько прохожих. Судя по всему, деревенька пребывает в зимней спячке и проснется не раньше конца мая, на День поминовения.
— Зайдем-ка, купим чего-нибудь поесть и поедем дальше.
Продуктовый магазинчик сиял, точно лавка ювелира. Пол подхватил металлическую корзинку, быстро и решительно наполнил ее и отнес к продавцу.
— Ты набрал еды на шестерых! — запротестовала Анна. Он купил несколько сортов холодного мяса, сыр, крекеры, пирог, фрукты, консервированные артишоки, баночку черной икры, бутылку вина и длинную французскую булку.
— Да ты одна все съешь. По-моему, ты не очень-то много ела в последнее время.
— Это верно, — согласилась она. — Я не чувствую голода.
— На воздухе проголодаешься, обещаю.
Улочка перешла в асфальтовую дорогу. По сторонам стояли удобные современные коттеджи, а сбоку, за купами деревьев, просвечивала сталь моря. Потом начался грязный ухабистый проселок. Примерно четверть мили машина подпрыгивала и переваливалась среди побуревших, ломких зарослей коровяка и молочая и наконец остановилась.
— Приехали, — сказал Пол.
Маленький домик из серебристой, траченной временем и ветром древесины, казалось, отражал свечение огромного океана, разбивавшего свои валы в двух шагах от входной двери. Низенькая изгородь, за которую все еще цеплялись остовы прошлогодних роз, не пускала во дворик вездесущую болотную траву.
— Какая прелесть! — воскликнула Анна. — Должно быть, дом очень стар!
— Нет. Хотя вообще-то эта часть острова действительно была заселена в семнадцатом веке и некоторые здания сохранились с той поры. Но это — всего лишь мастерски сделанная копия.
— Прелесть! — повторила Анна.
Дом прост и скромен; натертый дощатый пол устлан циновками; камин словно черный глубокий грот; в комнатах совсем немного легкой дачной мебели. Над камином в медном кувшине — засохшие цветы.
Пол провел пальцем по каминной полке.
— Чисто, — довольно объявил он. — У меня идеальная экономка. Погоди, через минуту будет потеплее. — Он повернул рычажок термостата, и из подвала послышался ровный низкий гул. — Мы неплохо экипированы. В конце августа тут бывает зябко. Пойдем погуляем, пока согреется дом. Только замотай голову шарфом, на пляже зверский ветер.
Был прилив. Волна набегала по твердому, подсохшему песку до положенной отметки и снова откатывала назад. Волнорез стоял незыблемо в грохоте, пене и брызгах, и различить что-либо за туманной завесой было трудно. Вокруг же простиралось гладкое серое пространство, сливавшееся на горизонте с небом. Беспокойное солнце то скрывалось, то снова показывалось в просвете меж облаков. Ветер бешено рвал шарф с головы Анны. Голоса тонули в реве ветра, приходилось кричать, чтобы услышать друг друга, поэтому, не сговариваясь, решили идти молча. Крачка камнем упала за рыбкой, головой в воду, раздвоенным хвостом вверх. Дико кричали серебристые чайки. На болотце в конце пляжа при приближении Анны и Пола загомонили лесные утки, рябки и шилохвостки.
На всем пляже ни души. Пол указал на деревянное строение, стоявшее еще дальше на берегу, лицом к морю.
— Таверна! — прокричал он. — Прекрасная морская кухня. Лучшее в мире место для отпускников.
Джозеф к такому отдыху отнесся бы с презрением: старая неказистая дыра в стороне от всех дорог. Ну почему она всегда думает, что скажет Джозеф? Даже сейчас…
Вернувшись в домик, они попали в благословенное тепло, растерли онемевшие от холода пальцы.
