— На улице холодает, — проговорила Руфь. — Какой ветер поднялся, только послушай!
— Давно пора обрубить эти ветки, — отозвалась Анна с деланым спокойствием. — Они стучат в стекла при малейшем дуновении.
Она встала и прошла к входной двери. Едва приоткрыла — в прихожую ворвалась клубящаяся, пронизывающая до костей сырость. Верхушки деревьев отчаянно раскачивались на фоне чуть белесого неба. На уровне глаз — кромешная тьма. Анна закрыла дверь.
По лестнице спускался Джозеф.
— Уже половина одиннадцатого, — сказал он.
— Может, позвонить в полицию? — предложила Руфь.
Джозеф бросил на нее свирепый взгляд:
— Что? Какая полиция? Зачем? Глупости! Анна, во что он был одет?
Она представила утро, Эрика на кухне. Прошло несколько веков.
— По-моему, в клетчатую рубашку. Точно не помню.
— По радио объявили, что с шести часов температура понизилась на двадцать градусов, — сказал Джозеф.
Анна промолчала. Четыре раза пробежала глазами одну и ту же фразу и, так и не вникнув, закрыла книгу. Джозеф готовил чай. Вот свистнул закипевший чайник, вот щелкнула дверца шкафчика. Руфь сидела молча — Руфь, которая вообще живет, не закрывая рта.
Начался ливень. Без предупреждения, без первых робких капель. Налетел разом, словно смерч или шквал. Вошел Джозеф.
— Дождь, — сказал он, возвысив голос над рвавшейся в окна стихией.
— Я знаю.
Взгляды их встретились.
— На этот раз я задам ему хорошую трепку! — прокричал Джозеф. — Он у меня попомнит! Нельзя все спускать. Ребенок должен знать, что можно, а что нельзя.
В дверь позвонили. Звонок звонил, не переставая, словно кто-то облокотился на кнопку.
— Господи! — воскликнул Джозеф и побежал открывать.
В лицо ему ударили мокрый, леденящий ветер и резкие колеблющиеся пучки света от двух карманных фонарей. Двое полицейских стояли позади Эрика и огромного мокрого пса. Все вошли в дом.
— Ваш мальчик?
— Боже Всевышний! — запричитала Руфь. — Где же ты был? До смерти всех перепугал, и Нану, и дедушку. Постыдился бы…
— Потише, леди, успокойтесь. — Полицейский повернулся к Джозефу: — Вы его дед? Мальчик голосовал на шоссе, в сторону Бостона. Но говорит, что хотел ехать куда-то на северо-запад… Как это место называется? А, парень?
— Брюерстон, — сказал Эрик. — Я там живу. Я хочу домой.
Весь дрожит. Совсем маленький, неожиданно щуплый, в штормовке с чужого плеча.
— Не понимаю, — растерялся Джозеф. — Ты хотел убежать?
Эрик стоял, не поднимая глаз.
— Похоже на то, — отозвался полицейский. — Хорошо, мы вовремя подоспели. Его там один гад уже подвез. — Он взглянул на Анну и Руфь: — Извращенец какой-то, вы уж простите… К счастью, мальчишка удрал от него на светофоре. И собака его, должно быть, в обиду не дала.
На лбу у Джозефа вздулись вены.
— Эрик, почему? Почему ты это сделал? Ты должен мне ответить! Мы ведь так хорошо с тобой обращались. Эрик, скажи, почему ты убежал от нас?
Эрик поднял глаза.
— Потому что я все тут ненавижу.
— Ох уж эти пацаны, — вздохнул полицейский. — Не переживайте вы так, мистер Фридман. Выпороть его надо хорошенько, как нас в детстве пороли. Сразу мозги на место встанут, вы уж поверьте. Только не сегодня. Отложите чуток. Малец устал и напуган до смерти. — Он повернулся к Эрику и с грубоватой нежностью произнес: — Тебе, друг, крупно повезло в этаком доме расти. Я бы с тобой с радостью поменялся. И попомни: ты сегодня едва ноги унес. Могло кончиться большой бедой. Слышишь?
Он надел мокрую фуражку… Полицейских благодарили, предлагали им деньги, те отказывались.
— Ну хоть чаю выпейте! Или кофе?
— Нет, миссис, спасибо. Вы лучше пацаном займитесь. А ты деда слушайся. Понял, друг?
Дверь захлопнулась. Настала тишина. С мокрых тонких брюк Эрика, с клетчатой рубашки на пол натекла лужа.
— Эрик, скажи, — прошептала Анна, — скажи мне, что случилось?
— Я тут все ненавижу! Ненавижу этот дом! Вы не имели права увозить меня из дома! Я туда вернусь. Опять убегу. Не удержите…
— Что за глупости?! — вскипел Джозеф. — Твой дом здесь. И идти тебе некуда. Ты же знаешь, что, кроме нас, о тебе никто не позаботится…
— Джозеф! Замолчи! — приказала Анна. — Эрик, поговорим обо всем завтра. А сегодня ехать уже поздно, и в такую погоду все равно машину не поймаешь.
Он покачнулся, ухватился за спинку стула.
— Пойдем, пойдем наверх, а утром вместе решим, что делать. — Анна обняла его и повела к лестнице. Он едва передвигал ноги и поднимался, держась за перила.
— Я согрею супу, — шепотом сказала Руфь.
Джозеф поднялся следом за ними и направился к комнате Эрика.
— Нет! Уходите! Оставьте меня в покое. Я вас всех ненавижу!
Дверь захлопнулась у них перед носом.
— Не понимаю, — повторил Джозеф. — Он был такой жизнерадостный, покладистый. Мы собирались купить сегодня вратарский шлем…
На прошлой неделе Анне показалось, что Эрик дрожит, но Джозеф поднял ее на смех. Сейчас она не стала напоминать об этом.
Руфь с чашкой горячего супа тоже поднялась наверх и остановилась рядом с ними перед вызывающе закрытой дверью.
— Не знаю, что делать, — шепнула ей Анна.
— Смешно, ей-Богу! — воскликнул Джозеф. — Трое взрослых боятся войти к сопливому мальчишке!
