— Что ж, — послушно начал он, — попробую. Я только что вернулся из Европы: ездил по делам фирмы в Германию. Там и так ситуация очень тяжелая, а с этим молодчиком Гитлером будет и того хуже. Я пытался, пока не поздно, спасти хотя бы часть денег, вложенных в эту страну нашими клиентами.
Эти нотки так знакомы! Анна отличила бы его голос где угодно, в любом хоре чужих голосов. Сверху, из комнаты для прислуги, она вслушивалась когда-то в эти интонации, в эту музыку, ловила каждое долетавшее по лестнице слово.
Видя, что она по-прежнему не может говорить, он, тоже через силу, продолжил рассказ:
— Ну, кроме того, я коллекционирую картины и хожу на занятия к скульптору. Успехов больших нет, но бросать пока не хочется, надо проверить, на что способен. Еще стараюсь, чтобы не захирели отцовские благотворительные начинания. Заменить его мне не под силу, он вкладывал в это душу и вел дела очень умело. Но — стараюсь по мере сил.
Она слушала, глядя на реку. Сейчас ей почудилась в его голосе улыбка, и она взглянула на него в упор. Его глаза — огромные, полуприкрытые веками, с тяжелыми загнутыми ресницами, — глаза, сияющие точно бриллианты… Такие глаза были у его матери. И такой же нос — тонкий, породистый, с горбинкой… Такие же глаза у Айрис.
— Анна, ты рассматриваешь меня так внимательно!
— Прости. Я случайно.
— Нет, нет! Смотри! Ну, Анна, посмотри на меня снова.
Зардевшись, она перевела взгляд на реку. Сердце снова отчаянно заколотилось. Она с трудом дышала.
— Хочешь еще что-нибудь узнать обо мне? Детей у меня… у нас нет и никогда не будет. Несколько лет назад Мариан перенесла операцию.
— Жалко, — безучастно сказала Анна.
— Мне тоже. И ей. Но приемных мы решили не брать. Она тоже занимается благотворительностью, тратит много времени и сил, не только денег. — Он снова умолк. — Ну вот и вся моя жизнь, — произнес он наконец. — Теперь расскажи о себе.
Она набрала побольше воздуха.
— Моя жизнь самая обыкновенная. Как у всех женщин. Дом, семья. По нынешним временам это не так легко.
— Вас сильно подкосила депрессия?
— Мы потеряли почти все, — просто ответила Анна.
— Может быть, нужны деньги? Я помогу…
Она покачала головой:
— Нет-нет, мы справимся. Да я и не смогла бы взять у тебя деньги, это невозможно!
Собственные слова отрезвили ее точно ушат ледяной воды. Вздрогнув, она разжала пальцы и сомкнула руки на коленях.
— Да, пожалуй, невозможно, — печально повторил он.
Наступила долгая тишина. И вдруг он воскликнул:
— Я должен был жениться на тебе! Анна, ты бы вышла за меня замуж?
— Ты же знаешь, что — да. Тогда я ни о чем другом и не мечтала. Но что толку теперь об этом говорить?
Вниз по течению резво проплыла лодка. На свежую весеннюю зелень Палисадов пала тень от тучи. Анна видела все сквозь пелену слез. Вся жизнь могла сложиться иначе! Как странно: единожды выбрав путь, ты следуешь ему и становишься такой, а не иной. Но будь твой выбор иным… То же тело, но другая жизнь — и, следовательно, другая женщина! Ей-то казалось, что она давно забыла, почти забыла, про ту, другую, которой могла стать. Один Бог знает, как она старалась о ней забыть.
Она повернулась к нему в яростном отчаянии:
— Почему ты на мне не женился? Почему? Видишь, я отбросила гордость, самолюбие, они иссякли во мне. И я спрашиваю: почему ты на мне не женился?
Пол глядел прямо, глаза в глаза и в то же время мимо, в прошлое.
— Я был слишком юн. Мальчик, а не мужчина, — сказал он наконец. — А ты была уже женщиной, личностью. Мне недостало смелости обмануть ожидания родителей и выбрать ту, которую я любил. — Голос его охрип. — Ты можешь понять и не презирать меня за это? Можешь?
В сердце у Анны что-то дрогнуло, запело, расцвело: запоздалое счастье и всегдашнее желание оберечь, защитить, оправдать.
— Мне было тогда так больно, так обидно. Хотелось только умереть. После я разозлилась. Но презирать тебя? Это невозможно. Никогда.
И она подумала: может, сказать ему? Взять и сказать, прямо сейчас. Разве не вправе он знать, что у него растет дочь? Разве не обязана я признаться во всем без утайки?
Пол вдруг промолвил:
— Знаешь, я не все тебе сказал. Есть еще одно, важное…
— Что же?
— Помнишь, мы встретились несколько лет назад на Пятой авеню? Я все вспоминаю, как ты стояла тогда, положив руку на плечо девочки… Не знаю, почему мне так запало это в душу, но — запало. И меня преследуют ее лицо, ее глаза. Может, я, конечно, сошел с ума, но я… мне было откровение… что это мой ребенок. Моя дочь. У меня это из головы не выходит.
Он все понял сам. И Анну это не удивило. Редкий, проницательный ум, всевидящий, всепроникающий взгляд — разве от такого человека что-нибудь скроешь? Нет, Анна ничуть не удивилась. Она открыла было рот, но не успела ответить. Пол спросил в упор:
— Так это правда?
— Да.
— Я не ошарашен. Не потрясен. Такое чувство, что я знал это всегда. — Он закурил, неторопливо и сдержанно, но руки его дрожали. — А Джозеф? — спросил он, помолчав.
Анна покачала головой:
— Знаю только я.
