Бросив окурок в придорожную канаву, Михаил взошел на крыльцо и негромко постучался. Дверь открыла симпатичная статная девушка, но не Мария. Проходя мимо кухни в гостиную, он невольно придержал шаг: так аппетитно пахло оттуда жарящимся на сковородке салом! Заглянул — над плитой хлопочет девушка. Тоже симпатичная и тоже статная, но не Мария. В гостиной накрывала на стол маленькая и остроносенькая — совсем, совсем не Мария…
Радостное ожидание встречи мгновенно сменилось острой тревогой.
— А где же… — от волнения даже перехватило дыхание, — а где же…
— Ваша землячка Мария? — пришли ему на помощь девчата. — Мария теперь с нами не живет.
— А где же… она теперь… живет?
— Сняла неподалеку отдельную комнатку. Весной еще, месяца два назад. Отделилась.
— Почему? С чего бы это? — удивился Михаил.
— Не понравилась ей наша коммуна. Шумно, говорит. А работаем по-прежнему вместе — в швейном заведении на Гоголевской.
Пока шел этот разговор, на столе появился ужин — хлеб, жаренная с салом яичница, чай. Девушки принялись наперебой приглашать его к столу, но теперь Михаилу было не до ужина. Расспросив, как найти Марию, он торопливо распрощался с гостеприимными коммунарками и, пока окончательно не стемнело, заспешил разыскивать новую улицу.
Марию он нашел быстро, безошибочно угадав дом, о котором ему сказали девушки. Крыльцо дома выходило во двор, покато спускавшийся к оврагу, и оттого оно было довольно высоким. На крыльце, на самой верхней ступеньке, уронив голову на колени, сидела Мария. Может, отдыхала после работы, может, ждала кого, может, вышла подышать перед сном свежим воздухом и вот замечталась…
Он тихо окликнул ее, она вздрогнула, метнулась было в дом, но он успел перехватить ее и прижать к себе, приговаривая что-то бессвязное, ободряющее и ласковое. Короткий испуг прошел, руки Марии вскинулись, крепко обвили его шею, и она доверчиво прильнула к нему всем телом.
— Господи!.. А я уж и не чаяла… Живой!
Потом они сидели рядом, укрывшись от ночной свежести широким Михаиловым пиджаком, вспоминали свой Сим, родных, друзей. От Марии Гузаков узнал, что мать его из тюрьмы, наконец-то, выпустили, а братьев ждет суд. О Кузнецове и Лаптеве она ничего не знала. О других симских боевиках — тоже.
— Ты бы хоть раз кому передачу снесла, — ласково упрекнул он ее. — Свои, как-никак, земляки. Или боишься?
— Боюсь, Миша, — честно призналась она. — Однажды только с подружками сходила и больше не могу.
— А что от подруг ушла?
— Да все потому же, Миша… Страшно мне что-то… Вот с тобой ничего не боюсь, а без тебя… Я-то думала: всё уж, слопали тебя фараоны… А ты надолго ко мне?
— Побуду…
До утра просидели они на крыльце. А потом Мария представила его как приехавшего из деревни родственника, и хозяйка выделила ему на время гостевания сеновал.
Поручения Ивана Михаил выполнил. Стал наводить справки о своих земляках-симцах. Многие из них по-прежнему томились в тюрьме. Дело шло к суду. По сведениям, добытым через судебных чиновников, некоторым, в том числе его братьям Павлу и Петру, грозила каторга. Дело боевиков Лаптева и Кузнецова рассматривалось отдельно. Судьбу их должен был решить военно-полевой суд, а что это такое, Михаил знал.
На квартиру Марии Михаил возвращался усталый и опустошенный своими терзаниями. К судьбе симцев был причастен и он, может, даже в чем-то виноват перед ними. Но опять и опять спрашивал он себя: в чем? Разве этот тяжкий и опасный путь они выбрали для себя не сами? Разве Кузнецов, Лаптев и все боевики его дружины взяли в руки оружие по недомыслию или из глупого молодечества? А те, что двадцать шестого сентября голыми руками разметали ненавистную полицейскую свору? Только ли его защищали они в тот кровавый день?..
Забравшись на сеновал, он валился на топчан и ждал возвращения Марии. Поведение ее тоже заставляло задумываться. Когда-то смелая, независимая, решительная, сейчас она словно надломилась — слиняла, замкнулась в своих страхах и тревогах, и страхи эти, по всему, терзали ее жестко.
Зато когда они были вместе, когда поздним вечером она поднималась к нему на сеновал, все ее сомнения и тревоги словно оставались там, внизу, на той жестокой и враждебной ей земле, куда она больше ни за что не вернется. Но проходила ночь, приходило утро, и она опять и опять спускалась на эту землю, — чтобы приготовить завтрак, успеть на службу и потом целый день под стрекот послушной «зингерки» в тревоге ждать нового вечера.
В последнюю их ночь, когда, все уже было сказано, Мария неожиданно удивила его.
— А знаешь, Миша, о чем я мечтаю? — перебирая его волосы, вдруг спросила она.
— О чем? — ласково привлекая ее к себе, поинтересовался он.
И тут она засмущалась.
— Говори, говори, мне это интересно, — ободрил ее Михаил.
— Ну, раз интересно…
И она стала мечтать вслух. О том, как он закончит свои дела и они повенчаются. Как потом уедут далеко-далеко, где их никто не будете знать и где не нужно будет хорониться от полиции. Как они будут работать, любить друг друга и растить детей…