В углу вестибюля, у кассы, столпилась группка ребят в черных полумасках. Обескураженные и ошеломленные, они настолько растерялись, что словно забыли о собственном оружии.
— Револьверчики — на пол, — напомнил о нем Петр. — И не вздумайте шалить: с нами такие номера не проходят. Ну!
Грабители покидали оружие и затравленно сбились в своем углу. Оглушенный старичок-кассир очнулся, со стоном поднялся и неожиданно ловко юркнул в свою будку. Банщика же вообще не было ни видно, ни слышно: то ли заперся в своей парной, то ли дал деру через запасной выход во двор.
«Только бы полицию не привел», — подумал Литвинцев и, подобрав брошенное оружие, стал разглядывать молодцов.
Их было трое. Высокие, тонкие. Совсем еще юнцы.
— Ну, что прикажете с вами делать? В полицию сдать, как подлых мелких грабителей, или, может, для начала поговорим?
— Мы не грабители, — выступил вперед самый рослый.
Голос его показался Литвинцеву знакомым. И сразу вспомнились осень, вагон третьего класса на подходе к Уфе, молодые налетчики в таких же черных полумасках, под дулом револьверов собирающие у трудового люда «пожертвования» для «сражающейся революции».
Как он тогда негодовал, что только не передумал об уфимских большевиках и как жаждал встретиться с этими мальчиками вновь!
И вот — встретился. Но что теперь с ними делать? Не перестрелять же, хотя, может быть, они этого и заслуживают. Или действительно сдать в полицию?
— Так, так, значит, не грабители? — продолжая думать о своем, заговорил Петр. — Значит, опять — во имя сражающейся революции, во имя страждущего пролетариата? По вагонам, по аптекам, по баням! По карманам и кошелькам мужика и рабочего! По узелкам баб и старух! И все это — во имя революции? И все это — светлым именем ее?!
Он еще не знал, что предпримет, что сделает с ними, но остановить себя уже не мог. Давно копившиеся негодование и злость теснили дыхание, рвались наружу, и он говорил:
— Все ваши слова о революции — постыдная ложь. Настоящие революционеры насмерть бьются за трудовой народ с его извечными врагами, а не грабят его! А что делаете вы? Как назвать то, что вы творите и какой карой за такое карать?
— Мы не грабители, — повторил все тот же высокий дрожащий голос. — Мы тоже… для революции…
— Нет, не для революции, а наперекор ей! На стыд ей, на позор ей, на проклятье ей от народа, который вы обманываете и грабите! Придет время, и народ сам будет судить таких негодяев. Но тогда оружие будет в его руках!
— Так мы…
— Вон! Все — вон! А встретитесь снова, перестреляю без разговора, как злостных провокаторов и шантрапу. Щенки!..
Домой возвращались молча: после такой «бани» на душе было нехорошо. Правда, все обошлось, более того — в сумке у них лежали три трофейных револьвера, и все же Литвинцев был недоволен собой. Что он говорил там? Зачем? Разве такие поймут его боль и тревогу? И ведь главного, главного своего он им так и не сказал.
— Товарищ Петро, — по-мальчишески дернул его за рукав Давлет. — А ты на войне был?
— На какой? — на мгновение опешил Петр.
— Ну… с японцами хоть? Был же?
— Почему ты так решил?
— Сам рубцы видел. И рубаха моряцкая… На «Варяге» воевал?
Литвинцев растроганно улыбнулся, но ответил строго:
— Нет, братишка, не воевал я с японцами. И на «Варяге» не служил, хотя хлебнуть морской водицы тоже довелось. Что ж до рубцов… то… о них тоже как-нибудь в другой раз, ладно?
Вспомнив, как решительно действовал его связной в стычке с анархистскими налетчиками, Литвинцев похвалил Давлета за смелость и тут же пожурил:
— А вот бомбу с собой носишь зря. Вещь эта серьезная, вольного обращения не терпит. К тому же — в баню!
— У меня служба такая, — буркнул Давлет.
— Я не о службе. Я о бане!
— Сам тоже в баню не пустой пошел…
— Обо мне, братишка, другой разговор. Тебе же приказываю: без надобности оружие с собой не таскать. Потребуется, сам скажу. А то вдруг облава или еще что. Заметут наугад, по-дурному, а ты — с оружием. Ну раз с оружием, то… сам понимаешь, что это такое…
И опять долго шли молча. Ночь стояла тихая, безветренная, светлая от полной луны. Город спешно гасил последние огни и тихо отходил ко сну. Только в их слободе кое-где еще светились окна и перекликались лаем собаки.
— Вот оружие… — опять заговорил Петр. — Страшная это штука в руках людей неумных, злых, а то и нечестных. И вообще… революция — это не только стрельба. А то ведь у нас как? Заимел иной револьвер и уже думает, что он и есть самый настоящий революционер. А раз революционер, то и пали направо-налево, чтоб сплошной грохот стоял. Неправильно это и вредно. И людей, кто так думает, я бы на три версты к революции не подпускал. Да и партии их — тоже…
Прощаясь со связным, попросил:
— Найди-ка мне завтра товарища Назара, Давлет. Есть у меня одна серьезная мысль… Словом, вместе помозговать надо…
Накоряков опять куда-то спешил, поэтому пришлось быть кратким.
— Хочу, Назар, встретиться с главарями здешних эсеров и анархистов. Своими террористическими и хулиганскими действиями они только революцию порочат и у нас под ногами путаются. С этим нужно кончать. Терпеть такое больше невозможно.