– Приказ? Не от Спардия ли?
Вояки переглянулись. Для них он был абсолютным авторитетом, но будь я смертен, ни один человек не заставил бы меня отдать свою жизнь не пойми за что.
– А если и так?
– Вы все ему так преданы. Почему? Что он вам пообещал? Свободу? А ее у вас разве не было? Власти и денег? А откуда у него все это? Неужели вы не замечаете, что вас просто используют?
– Спардий не такой! – взревел один из повстанцев, прижимая к телу сломанную руку. – Многих из нас он вытащил из вонючих клоак и дал смысл жить.
– И теперь вы за него умираете? – поднял я удивленно брови. Смысл жизни в том, чтобы лишиться ее? Трудно придумать что-то глупее.
– Правительство и так нас бросило, – убежденно заявил усатый, – оставив умирать в грязи и нечистотах, а теперь еще хочет спровадить нас с наших законных мест, сделать нашу жизнь еще хуже. Мы лучше умрем за правое дело, чем позволим так над нами изгаляться.
Со всех сторон послышались одобрительный гул. Да и как тут не поддержать, если правда во все это веришь, а иного способа, кроме как отвоевать справедливость силой, не видишь. Чувство ложной безысходности часто толкает людей на безумства.
– Это вам все Спардий сказал? Весь этот хаос начался лишь из-за самого Спардия. Я даже не уверен, что Правительство вообще планировало что-то в этом духе. Он лишь желает власти…
– Это неправда! – хором закричало сразу несколько человек, вперив в меня ненавистные взгляды.
– Да что мы его слушаем? Он заговаривает нам зубы и очерняет нашего лидера! Не позволим!
Со всех сторон вновь послышались крики поддержки, перерастающие в сплошной оглушительный гул. И все началось сначала.
– Я пытался вас вразумить, – тихо сказал я даже не им, а сам себе. – У меня не осталось выбора.
Избитые и покалеченные вновь рванули на меня, не жалея собственных тел. Некоторые, кого я пожалел вначале, с новой силой накинулись на меня. У одних не закрывался рот из-за сломанной челюсти, безвольно болтающейся на коже и мышцах; кто-то прыгал на одной ноге, держа вторую, сломанную в нескольких местах, за спиной рукой, чтобы не мешалась; у одного не было части головы, а из разверзнутой зияющей дыры лился настоящий кровопад, заливающий пол лица; кто-то пытался удержать свои кишки и даже запихнуть их обратно. Лежащие на полу, те, кто должен был давно умереть, все еще стонали и дергали конечностями, но не от боли – так называемый краг блокировал почти все болевые ощущения, – а от бессилия. Неспособные подняться и продолжить схватку, они беспомощно булькали в своей и чужой крови, поддерживая товарищей и даже не думая о неминуемой смерти.
Краг, судя по всему, не действовал на разум, а лишь на силу, выносливость и живучесть. Ни один наркотик не способен так повлиять на человека, как это может другой человек.
Я продолжал бессмысленную бойню, неспособный прорваться к заблокированному выходу, старался убивать особо рьяных противников одним точным ударом, остальным же старался ломать ноги, чтобы они не смогли подняться. Все вокруг было в крови. Повстанцы, как и я, поскальзывались на красных лужах, то и дело падая. Отнимая автоматы, я простреливал ноги. Люди, поднявшие над головой металлические столы и стулья, падали как подкошенные, обрушивая на себя предметы мебели.
Я и сам не знал, сколько длилась эта бессмысленная битва, как и не знал, сколько человек было убито, но когда, при очередном ударе, я не почувствовал под кулаком препятствия, то остановился, тяжело – даже несмотря на сверхчеловеческую выносливость – дыша и оглядываясь.
Весь пол был усеян мертвыми и полумертвыми телами. Там, куда может и могло упасть яблоко, была кровь. Сверху, словно специально дожидаясь окончания бойни, упал кусок стекла, который треснул, вероятно, когда взорвались гранаты. Я смотрел на дело своих рук и думал о том, как там остальные.
– Черт! Мара! Я про нее и забыл. Неужели она все еще в туалете? – С этими словами я направился не к Верону, как хотел вначале, а к выходу из помещения слева от стойки кафе-бара, переступая через тела, некоторые из которых норовили схватить меня за ногу и даже укусить, из-за чего приходилось их пинать, и стараясь не поскользнуться на лужах крови. Когда я дошел до крепкой двустворчатой двери, то услышал где-то вдалеке выстрелы из крупнокалиберного пулемета, но не придал этому значения. Сейчас стреляли везде и все, у кого было хоть какое-то оружие. Зато предал значение странным звукам за дверью, словно кто-то отбегал. Я почувствовал неладное. И не зря.
Мощный взрыв снес к чертям двери, а двери снесли к чертям меня, отбросив на несколько метров так, что я своей злосчастной спиной врезался в крепкое стекло напротив, заставив его пойти трещинами. Упал на пол лицом в лужу крови.
В помещении послышались быстрые шаги множества ног, потом бас:
– Что здесь, черт возьми, произошло? Сколько трупов.
– Некоторые еще живы, сэр. Что с ними делать?
– Как я вижу, – вновь послышался деловитый бас, – это все повстанцы. А у нас есть приказ их уничтожить. Я не вижу здесь других тел, так что, наверно, они перебили сами себя. Это облегчает нам задачу.
