Затем, вскоре после трех, это приятное погружение в сон стало проходить. Оно не исчезло со скоростью вылетевшей пробки от шампанского — скорее, оно просачивалось, как песок сквозь крупное сито или вода сквозь дырявую крышу. Когда Ральф понял, что же именно происходит, его охватил — нет, не паника, а болезненный испуг. Он воспринял это как полную противоположность надежде, а когда в половине четвертого поковылял в спальню, его депрессия стала настолько сильной, что ему казалось, будто он задыхается в ее тисках.
— Прошу тебя, Господи, хотя бы сорок минут, — пробормотал он, выключая свет, но у него возникло предчувствие, что это одна из тех молитв, которая никогда не будет услышана.
Так и вышло. Хотя Ральф не спал уже ровно сутки, малейшие признаки сна покинули его тело и разум к четырем часам утра. Он устал сильнее и глубже, чем когда-либо, открыв для себя, однако, что усталость и сон вовсе не обязательно идут рука об руку. Сон, этот незримый друг, самый лучший лекарь человечества с незапамятных времен, снова покинул его.
К четырем часам утра Ральф возненавидел свою кровать — такое чувство появлялось у него всегда, когда он начинал понимать, что лежание в ней не поможет. Ральф опустил ноги, почесал поросль на груди — теперь уже почти полностью седую, — надел тапочки и, прошаркав в гостиную, устроился в кресле и стал смотреть на Гаррис-авеню. Улица лежала перед ним, словно сцена, единственным актером на которой в данное время было вовсе не человеческое существо, а бродячая собака, поджавшая заднюю лапу и ковылявшая на оставшихся трех по Гаррис-авеню в сторону Строу-форд-парка. — Привет, Розали, — пробормотал Ральф, проводя ладонью по глазам. Наступал четверг — день, когда на Гаррис-авеню собирали мусор, поэтому он вовсе не удивился, увидев Розали, ставшую неотъемлемой частью окрестностей за последние пару лет. Она лениво брела по улице, исследуя залежи отбросов и скопления пустых консервных банок с проницательностью пресыщенного старьевщика с блошиного рынка.
Теперь Розали — хромавшая в это утро особенно сильно и выглядевшая такой же усталой, как и Ральф, — нашла нечто, похожее на большую кость, и потрусила прочь с добычей в зубах. Ральф наблюдал за собакой, пока та не скрылась из вида, затем просто сидел, скрестив руки на коленях и обозревая молчаливые окрестности. Яркие уличные фонари лишь усиливали иллюзию, что Гаррис-авеню не что иное, как опустевшая после вечернего представления сцена, покинутая актерами, которые разбрелись по домам; вся перспектива создавала впечатление нереальности, казалась галлюцинацией.
Ральф Робертс сидел в кресле, в котором ему предстояло провести еще столько предутренних часов, и ждал, когда свет и движение наполнят раскинувшийся перед ним мир. Наконец первый актер — почтальон Пит — появился на сцене справа. Он проехал по Гаррис-авеню на велосипеде, доставая свернутые газеты из сумки и точно притормаживая у тех дверей, которые являлись его целью.
Ральф понаблюдал за Питом, затем издал вздох, вырвавшийся, казалось, из самых глубин его жизненных основ, и направился в кухню заваривать чай. — Не помню, чтобы мой гороскоп когда-нибудь предсказывал подобное, — глухо произнес он, открыл кран и стал набирать в чайник воду.
Это длинное утро четверга и еще более томительный день преподали Ральфу ценный урок: не стоит пренебрегать трех-четырехчасовым сном только потому, что прожил всю жизнь с ошибочным мнением, будто имеешь неоспоримое право на шесть, а то и на семь часов отдыха. К тому же это послужило скрытым предупреждением: если положение не изменится, в дальнейшем он вел себя вот так же плохо все время. Черт, постоянно. Ральф ложился в постель в десять утра, надеясь немного вздремнуть — даже полчаса стало бы спасением, — но лишь изматывающая полудрема была ответом на все его молитвы.
Около трех часов пополудни он решил приготовить бульон. Набрав в чайник свежей воды, Ральф поставил его на газ и открыл шкаф, где хранились различные приправы, специи и пакеты с продуктами, есть которые могли разве что космонавты да старики — для полной готовности эти порошки требовалось лишь развести кипятком.
Ральф бесцельно передвигал коробки и банки, затем просто уставился на полки, как бы в ожидании, что коробка с бульонными кубиками неким таинственным образом появится на освобожденном для нее месте. Когда этого не произошло, Ральф повторил всю процедуру, только теперь в обратном порядке, расставляя банки на прежние места, затем снова в недоумении уставился на полки; это выражение полнейшей растерянности на его лице отныне становилось доминирующим (хорошо хоть, что Ральф не догадывался об этом).
Сняв с огня закипевший чайник, Ральф вернулся к шкафу. Ему становилось ясно — осознание приходило медленно, очень медленно, — что он, должно быть, развел последний кубик вчера или даже позавчера, хотя никак не мог припомнить этого.
— Что же тут удивительного? — задал он вопрос бутылкам и банкам в открытом шкафу. — Я настолько устал, что не мигу даже вспомнить, как меня зовут.
