После чаепития, во время которого я получила разочаровывающее сообщение от Дарси, где говорилось, что у него на руках пока ничего нет, я следую за Кэролайн наверх. В комнате для гостей я ожидаю, пока она примет душ, чтобы затем и самой воспользоваться отделанной плиткой ванной для инвалидов, где мне приходится чистить зубы пальцем – так во рту становится хотя бы немного посвежее. Когда я выхожу, Кэролайн ждет меня в коридоре.
– В задней комнате есть кое-какие книги, если захочешь почитать. Не обращай внимания на беспорядок. Я собиралась все это развезти по благотворительным магазинам, но знаешь ведь, как это бывает. Вечная нехватка времени. Там в основном криминальные романы и семейные саги Барбары Тэйлор Брэдфорд из восьмидесятых, зато есть из чего выбрать. Это книги моей мамы.
– Спасибо. Увидимся утром, – благодарю я. Когда Кэролайн уходит к себе, я чувствую, что из вежливости должна взять книжку, хотя и сомневаюсь, что чтение чем-то может мне помочь. Я и так уже повела себя достаточно странно.
Третья спальня расположена в другом конце коридора. Там прохладно – радиатор полностью отключен. На меня накатывает чувство стыда – самой мне давненько не приходилось волноваться о счетах за отопление. Комната вся заставлена коробками. Из одной торчат рамки для фото, в других – интерьерные картины и всякие безделушки – старые фарфоровые куклы и звери из дутого стекла, явно не во вкусе Кэролайн. Откровенно говоря, и не в моем тоже, но мне они почему-то кажутся уютными и согревающими сердце.
Как чудесно иметь мать, которую любишь ты и которая любит тебя. Иметь вот такие коробки, полные общих воспоминаний. Внезапно меня пронзает видение – как в больничной палате на моем запястье сомкнулись сухие холодные пальцы матери и как пугающе распахнулись ее глаза. Что она видела в тот момент? Она видела меня? Видела хоть что-то?
Поеживаясь, я подхожу к стопке книг, прислоненной к стене. Толстые, потрепанные книжки в мягких обложках, купленные в благотворительных лавках, в которые они, вне всяких сомнений, в скором времени вернутся. Несколько томиков Уилбура Смита, несколько – Ширли Конран, и куча детективов. Я достаю из стопки томик Иэна Рэнкина, потому что о нем, по крайней мере, слышала.
Потушив свет, я направляюсь в отведенную мне комнату. Проступающие из темноты тени и силуэты снова заставляют меня почувствовать себя пятилетней девочкой – изнутри этот дом так похож на дом моей матери, что на лестничной площадке я ускоряю шаг, радуясь, что вышла на относительно светлое место. Надеюсь, чтение поможет мне отключить мозг и уснуть до рассвета. Однако едва укрывшись одеялом, я уже чувствую, как мое сердце вновь ускоряет ритм. Тревога. Бессонница. Волнение. Однако еще довольно рано, поэтому, настроившись на чтение, я открываю книжку.
Когда стрелка часов переваливает за одиннадцать, а позади уже пять глав книги, дисплей моего телефона, лежащего на прикроватном столике, внезапно загорается, а вибрация заставляет меня подскочить от неожиданности. Бросив взгляд на дисплей, я ощущаю спазм в желудке.
– Фиби, – холодно говорю я. Никаких больше истерик, хватит на сегодня. Я пока не разгадала игру своей сестры, но Кэролайн права: пока я не докажу, что чиста, нужно попридержать коней.
– Не имею понятия, что ты хотела мне сказать своим сообщением, – ледяным голосом произносит Фиби. – Но в том, что ты находишься в здравом рассудке, оно меня не убеждает. Ничто не может оправдать такую реакцию.
– Не переворачивай все…
– С тобой что-то не так, Эмма. Твоя секретарша рассказала полиции о диктофоне. Мамины числа? Бога ради, Эмма…
– Это не то, что…
– А на что это похоже? Что это тогда? Судя по тому, что я слышала, у тебя упорхнула кукушка, когда мама попала в больницу. Только это была не кукушка. А твой
– Что ж, я как раз занимаюсь этим, с тех пор как мой супруг попросил меня из дома.
Фиби ни словом не обмолвилась о Хартвелле. О том, что рассказала Сандра – о тех ужасных словах, которые Фиби говорила нашей матери. Она опустила эту часть как ничего не значащую, и я пока не буду к этому возвращаться – пока не окажусь вне подозрений. Но что это, как не признание вины, если она была?
– О чем, я полагаю, тебе уже известно, – продолжаю я, – благодаря исключительной близости к Роберту.
Интересно, не разъедает ли ее ухо яд, капающий с моего языка? Если это и так, то она вновь не подает вида.
– Я имела в виду специальное учреждение. Где за тобой смогут присмотреть, пока твой день рождения не окажется позади. Все твои обвинения… Это паранойя. – Она говорит о психушке. Вроде той, в которой содержалась наша мать, с той лишь разницей, что ее пациенты еще не совершили преступления. Мое лицо вспыхивает огнем. Она назвала меня сумасшедшей. – Так будет лучше, – мягко продолжает Фиби. – Для всех. Для твоей семьи. Ты ведь сама себе сейчас не доверяешь. Я знаю это. Потому что знаю тебя, Эмма. Я ведь твоя сестра.
