Бессонница полностью

— Из-за шахмат, — ответил Ральф. Это было первое, что пришло ему в голову. — Турнир «Шоссе № 3 — Классик», который каждый год устраивает Фэй Чапин. Только на самом деле это произошло вообще без всяких причин. Знаешь, как бывает — порой люди встают утром не с той ноги и хватаются за любой предлог.

— Хотела бы я, чтобы у меня было то же самое, — сказала Лоис. Она открыла свою сумочку, на сей раз легко справившись с замком, и вытащила пудреницу. Потом вздохнула и сунула ее обратно в сумочку, так и не раскрыв. — Я не могу. Я понимаю, что это ребячество. Но я просто не могу.

Ральф засунул руку в ее сумочку, прежде чем она успела захлопнуть ее, вытащил пудреницу, открыл ее и поднес к ее лицу зеркальце:

— Видишь? Ничего страшного, верно?

Она отвернула лицо, как вампир отвернулся бы от распятия.

— Угу, — кивнула она. — Убери ее.

— Если обещаешь рассказать мне, что случилось.

— Все, что угодно, только убери.

Он убрал. Некоторое время Лоис не произносила ни слова и просто сидела и смотрела, как ее руки неустанно теребят замок сумочки. Он уже собирался подстегнуть ее, когда она взглянула на него с выражением горестного упрямства на лице:

— Просто так случилось, что не ты один лишился нормального сна но ночам, Ральф.

— О чем ты гово…

— Бессонница! — рявкнула она. — Я ложусь спать примерно во столько же, во сколько всегда ложилась, но давно уже не сплю как раньше. Нет, даже хуже. Кажется, я просыпаюсь все раньше и раньше.

Ральф попытался припомнить, посвящал ли он Лоис в эту подробность своей собственной проблемы с бессонницей. Ему казалось, что нет.

— Почему ты так удивленно смотришь? — спросила Лоис. — Не считал же ты на самом деле, что ты единственный человек на свете, у которого бывают бессонные ночи, а?

— Разумеется, нет! — ответил Ральф с некоторым возмущением, но… Не казалось ли ему порой, что он один на всем свете страдает бессонными ночами такого сорта? Беспомощно смотрит, как время его доброго сна сокращается минута за минутой, четверть часа за четвертью? Это походило на какую-то дикую версию китайской пытки с капающей на макушку водой.

— Когда это у тебя началось? — спросил он.

— За месяц или два до смерти Кэролайн.

— И сколько ты теперь спишь?

— С начала октября — едва ли больше часа за ночь. — Голос ее прозвучал спокойно, но Ральф услыхал дрожь, которая могла быть паникой, скрывавшейся очень недалеко от поверхности. — Если так пойдет дальше, к Рождеству я совсем перестану спать, и я не знаю, как выживу, если это действительно случится. Я и сейчас едва держусь.

Ральф сделал над собой усилие, чтобы что-то сказать, и задал первый пришедший ему в голову вопрос:

— Как получилось, что я никогда не видел горящий свет в твоем доме?

— Полагаю, так же, как я почти никогда не видела света у тебя, — сказала она. — Я прожила в этом доме тридцать пять лет, и мне не нужно включать свет, чтобы найти в нем дорогу. Еще я предпочитаю держать свои беды при себе. Если начинаешь включать свет в два часа ночи, рано или поздно кто-то замечает это. Ползет слушок, а потом разные настырные сороки-вороны начинают задавать вопросы. Я не люблю расспросов сорок-ворон, и я не принадлежу к тем, кто считает своим долгом давать объявления в газету всякий раз, когда у них случается запор.

Ральф расхохотался. Лоис на мгновение уставилась на него в замешательстве, а потом тоже рассмеялась. Его рука по-прежнему обнимала ее (или она сама тихонько вернулась на место уже после того, как он убрал ее? Ральф не знал, и его не очень это заботило), и он прижал ее крепче к себе. На этот раз она легко поддалась; те маленькие кусочки жесткой проволоки убрались из ее тела. Ральф очень обрадовался этому.

— Ты ведь не надо мной смеешься, правда, Ральф?

— Нет. Ни в коем случае.

Она кивнула, все еще улыбаясь:

— Тогда все в порядке. Ты ведь никогда даже не видел, как я брожу по комнате, правда?

— Не видел.

— Это потому, что перед моим домом нет уличного фонаря. А вот перед твоим есть. И я много раз видела, как ты сидел в этом своем старом, изношенном кресле, пил чай и глядел на улицу.

А я всегда считал, что это случилось только со мной, подумал он, и вдруг один вопрос — одновременно смешной и тревожный — закрался ему в голову. Сколько раз она видела, как он сидит там и ковыряет в носу? Или чешет мошонку?

То ли прочитав его мысли, то ли увидев краску на его щеках, Лоис сказала:

— Вообще-то мне был виден только силуэт, не больше, и ты всегда сидел в халате. Вполне приличный вид, так что тебе не стоит беспокоиться насчет этого. И еще, я надеюсь, ты знаешь, что, если бы ты начал делать что-то такое, чего не хотел бы, чтобы видели другие, я бы ни за что не стала смотреть. Я ведь, знаешь, не в хлеву воспитывалась.

Он улыбнулся и потрепал ее ладонь:

— Это я знаю, Лоис. Просто… ну, знаешь, это для меня сюрприз. Узнать, что, пока я сидел там и следил за улицей кто-то следил за мной.