Бессонница полностью

прежде чем кончилось утро.

Может быть, тот факт, что Билл Макговерн не принадлежит к типу кусателей шляп, был не единственной причиной, по которой Лоис не заметила, чью шляпу носил лысик № 3. Может, она не заметила, потому что не хотела замечать. Может, здесь все-таки есть несколько кусочков головоломки, подходящих друг к дружке, и если ты прав в этом, круг входящих сюда гораздо шире. Ты ведь понимаешь это, не так ли?

— Ральф? Что случилось?

Он мысленно увидел, как карлик отгрызает кусок от полей панамы, а потом вновь напяливает ее себе на голову. Услышал, как он говорит, что, пожалуй, ему вместо Розали придется поиграть с Ральфом.

Но не только со мной. Он сказал, со мной и с моими друзьями. Со мной и с моими сраными дружками.

Теперь, думая об этом, он увидел и еще кое-что. Увидел, как солнце высекает искорки огня из мочек ушей дока № 3, когда он — или оно — впивается в поля шляпы Макговерна зубами. Воспоминание было слишком ясным, чтобы отрицать его, точно так же, как и круг входящих.

Этот широкий круг входящих.

Легче, парень, — ты ничего не знаешь наверняка, а дурдом уже маячит на горизонте, дружок. По-моему, тебе следует помнить об этом, быть может, использовать это как якорь. Мне плевать, видит Лоис всю эту штуковину или нет. Парни в белых халатах — не крошечные лысики, а мускулистые ребята со смирительными рубахами и шприцами с торазином — могут появиться в любой момент. В любой распрекрасный момент.

Но тем не менее.

Но все же.

— Ральф! Господи Иисусе, скажи мне что-нибудь! — Лоис уже трясла его, и здорово трясла, совсем как жена, пытающаяся разбудить мужа, который может опоздать на работу.

Он оглянулся на нее и постарался выдавить улыбку. Она казалась ему фальшивой изнутри, но, по-видимому, для Лоис она сошла, поскольку та расслабилась. По крайней мере слегка.

— Прости, — сказал он. — На несколько секунд все это… Ну, знаешь, навалилось на меня как-то сразу.

— Не смей меня больше так пугать! Ты так схватился за грудь… Господи!

— Со мной все нормально, — сказал Ральф и постарался сделать улыбку еще шире. Он чувствовал себя ребенком, тянущим изо рта жевательную резинку «Силли Путти», чтобы посмотреть, насколько ее можно растянуть, пока она не оборвется. — И если ты еще не раздумала что-то приготовить, то я еще голоден.

Три-четыре-пять, гусыня пьет опять.

Лоис пристально взглянула на него и окончательно успокоилась.

— Отлично. Это будет забавно. Я не готовила ни для кого, кроме Симоны и Мины — ты ведь знаешь, это мои подружки, — очень давно. — Она рассмеялась. — Только я не это имела в виду. Забавно будет не поэтому.

— А что ты имела в виду?

— Что я уже очень давно не готовила для мужчины. Надеюсь, я не забыла, как это делается.

— Ну а в тот день, когда мы с Биллом зашли к тебе, чтобы посмотреть новости, — мы ели макароны с сыром. Было очень вкусно.

— Просто подогрела, — отмахнулась она. — Это не то.

Обезьянка жевала табак на подножке трамвая. Подножка сломалась…

Улыбаясь еще шире и ожидая, когда рот разорвется, он сказал:

— Я уверен, ты не забыла, как это делается, Лоис.

— У мистера Чэсса был очень хороший аппетит. По сути дела, много самых разнообразных аппетитов. Но потом у него начались неполадки с печенью, и… — Она вздохнула и взяла Ральфа под руку так робко и в то же время решительно, что Ральф был очарован. — Не обращай внимания. Я уже устала скулить и ныть по прошлому. Предоставлю это Биллу. Пойдем.

Он встал, сам взял ее под руку и повел вниз с холма, к нижнему входу в парк. Проходя мимо молодых мам на детской площадке, Лоис близоруко сощурилась на них. Ральф был рад, что она отвлеклась от него. Он мог твердить себе снова и снова до бесконечности, что ему недостаточно известно о происходящем с ним и с Лоис, чтобы логически рассуждать об этом, но все равно он не мог отвязаться от напрашивающегося вывода. Он сердцем чувствовал, что этот вывод верен, и уже прошел очень долгую часть пути к вере в то, что в мире аур ощущение и знание — почти одно и то же.