Только после смерти Рози мой гнев и ярость перешли в то, что теперь я вынуждена признать как наваждение. Возможно, это частично связано с тем, что, когда я перестала заботиться о Рози и утешать ее, у меня появилось время размышлять о случившемся. И еще с тем, что после смерти Рози я утратила веру. Я не говорю о христианской вере, о традиции Высокой церкви[30], в которой я воспитана и которую привыкла считать родным домом. Я больше не верила в Бога. Не то чтобы я была рассержена на Него, что по крайней мере было бы объяснимо. Бог, наверное, привык к человеческому гневу. В конце концов, это происходит с Его ведома. Нет, я просто проснулась как-то утром, зная, что меня ждет все то же горе, те же рутинные дела, и вдруг поняла: Бога нет. Словно всю жизнь я ощущала биение невидимого сердца, а теперь оно остановилось.
Я не испытала огорчения – только бесконечное одиночество и покинутость. Казалось, все живое умерло вместе с Богом. Мне стал постоянно сниться один и тот же сон, после которого я просыпалась не с воплями ужаса, как Рози, когда ее преследовали кошмарные видения смерти Эмили, а с тяжелым чувством глубокой печали. В этом сне я стояла на пустынном морском берегу, заходило солнце, волны бились о мои ноги и откатывались, унося с собой гальку. Не было птиц, и я знала, что море безжизненно, на всей земле не было жизни. А потом из моря начинали выходить мертвецы, бесконечное число мертвецов, они проходили мимо, не глядя на меня и не заговаривая. Среди них были Ральф, и Эмили, и Рози. Они не видели и не слышали меня, а когда я звала их и пыталась до них дотронуться, они в моих руках обращались в морской туман. Спотыкаясь, я спускалась по лестнице и, доведенная до отчаяния, включала Би-би-си, чтобы услышать обнадеживающий человеческий голос. Именно в этой пустоте и одиночестве взрастала моя одержимость.
