Прятаться нужды не было: окна были наглухо заколочены. На улице все дома стояли темные с тех пор, как начались работы по перестройке. Садик весь зарос, трава стояла чуть не до пояса. И все же здесь, сидя на корточках между стеной сарая и забитым кухонным окном, я чувствовала себя в безопасности. Я пришла сюда хорошо подготовленная – в теплом пальто, вязаной шапочке, под которую спрятала волосы, с фонариком и томиком поэзии двадцатого века в мягком переплете. Я знала, что ожидание может быть долгим. Эш мог отправиться праздновать свое освобождение с друзьями, хотя трудно представить, что у него могли быть друзья. Мог напиться, но я надеялась на лучшее. Дело достаточно деликатное, и он нужен мне трезвым. После долгих месяцев воздержания он мог, наконец, направиться на поиски женщины. Но я так не думала. Я видела Эша всего несколько недель, но чувствовала, что успела его узнать, и наша встреча предопределена свыше. Сначала я отказалась от этой мысли, посчитав ее сентиментальным бредом. Но сейчас частью своего сознания верила, что судьба или удача привели меня сюда. Когда-нибудь он придет домой. Больше ему некуда идти.
Так я сидела, не читая, только ждала и думала в тишине и уединении, казавшемся абсолютным. Меня охва-тило приятное чувство обособленности – ведь никто в мире не знал, где я. Но тишина была внутри. Мир снаружи наполняли звуки. На шоссе ни на секунду не прекращался гул, иногда он усиливался и казался тогда грозным, разбушевавшимся морем, а в другие минуты успокаивал, напоминая об обычном и надежном мире, частью которого я когда-то была.
Я сразу приметила, когда Эш пришел домой. Окно на кухне было забито, как и все остальные, но не так основательно – только из соображений безопасности. С обеих сторон окна пробивались лучики света. Понятно – он на кухне. Я выпрямилась, пересилив боль в мышцах, и уставилась на дверь с желанием, чтобы он ее открыл. Я не сомневалась, что он выйдет. Хотя бы из любопытства. И вот наконец дверь распахнулась, и я его увидела – темный силуэт на освещенном фоне. Молодой человек молчал. Я посветила ему в лицо фонариком. Он по-прежнему молчал. Тогда заговорила я:
– Как понимаю, вы прочли мою записку.
– Конечно. Разве не для этого ее писали?
Я уже слышала этот голос – два твердо произнесенных слова в суде «Не виновен» и ответы в перекрестном допросе. Голос нельзя назвать неприятным, но было в нем что-то искусственное, словно он добился такого звучания практикой, а теперь не уверен, хочет ли его сохранить.
