Рассказывая, она возилась с кофейником и ситечком. История была довольно простая, а в тех местах, где миссис Бакли проявляла сдержанность, для Дэлглиша и Кейт ничего не стоило додумать недостающие детали. Она была вдовой приходского священника, покинувшего этот мир восемь лет назад. Они с мужем получили в наследство от бабушки миссис Бакли дом в Кембридже, но после смерти супруга вдова продала его, выручив достаточную сумму, чтобы поставить на ноги сына. Сама она поселилась в коттедже в сельской местности Хартфордшира, откуда она родом. Сын, ее единственный ребенок, купил дом, через два года выгодно его продал и переехал в Канаду без всякого намерения когда-нибудь вернуться на родину. Покупка сельского коттеджа оказалась ошибкой. Она была там одинока, а возглавляемая молодым викарием местная церковь, с которой она связывала свои надежды, оказалась чужда ей по духу.
– Я понимаю, что церковь должна привлекать молодежь, а тут еще на краю поселка вырос новый жилой массив, и викарий постарался, чтобы свежие люди влились в церковную жизнь. У нас стала звучать поп-музыка, хоровое пение, в каждый день рождения кого-нибудь из прихожан все мы дружно пели: «С днем рожденья тебя!» Литургия теперь больше походила на концерт, чем на церковную службу, и я поняла, что моя помощь приходу не нужна. Тогда я подумала, что в Лондоне, возможно, скорее реализую себя. Можно было сдать коттедж, что принесло бы немного денег. В журнале «Леди» я прочла объявление о свободной вакансии, и мисс Олдридж пригласила меня на собеседование. Она дала согласие на перевоз в дом кое-что из моей обстановки и личных вещей, это создает для меня иллюзию родного дома.
Кейт подумала, что комната, несмотря на некоторую перегруженность деталями, действительно создает ощущение домашнего уюта. Солидный стол, за ко-торым муж миссис Бакли, должно быть, писал свои проповеди, горка с расписным китайским фарфором, небольшой полированный столик, заставленный семейными фотографиями в серебряных рамках, застекленный книжный шкаф с книгами в кожаных переплетах, на стенах – невыразительные акварели, чье происхождение даже для хозяйки оставалось загадкой, – во всем этом чувствовались преемственность и защищенность, воспоминание о жизни, в которой была любовь. Стоявшую у стены кушетку застилало лоскутное одеяло, шелк на котором выцвел, над кушеткой висели полочка и светильник.
Глядя на серьезное лицо Дэлглиша, на длинные пальцы, обхватившие чашку, Кейт подумала: он чувствует себя здесь как дома. Таких женщин он знал с детства. Они понимали друг друга.
– Вам было хорошо здесь? – спросил он.
– Скорее, удобно. Я надеялась посещать вечерние курсы, но пожилой женщине опасно поздно одной ходить по улице. Муж начинал свое служение в Лондоне, и я вообразить не могла, как все изменилось за прошедшие годы. Но иногда я хожу на дневные спектакли, а еще посещаю галереи и музеи. Недалеко отсюда церковь Св. Иосифа Обручника, там очень добрый священник отец Михаил.
– А мисс Олдридж? Она вам нравилась?
– Я ее уважала. Иногда она могла быть сердитой, немного недовольной; если отдавала распоряжения, не любила повторять два раза. Сама очень работоспособная, она ждала того же от остальных. И вместе с тем была очень справедливая, очень внимательная к нуждам других. Держалась несколько отчужденно, но ведь она искала экономку, а не компаньонку.
– А этот звонок к ней вчера вечером. Простите, но вы точно запомнили время? – спросил Дэлглиш.
– Совершенно точно. Это было в семь сорок пять. Я как раз взглянула на часы.
– Вы могли бы рассказать подробнее – зачем звонили, что именно сказали?
Миссис Бакли немного помолчала, а потом с достоинством заговорила:
– Октавия сказала чистую правду. Я пожаловалась на нее. Мисс Олдридж не любила, когда ей звонили в «Чемберс», если не было чрезвычайной необходимости, и поэтому я колебалась: звонить или нет. Дело в том, что Октавия и этот молодой человек, ее жених, поднялись ко мне и потребовали, чтобы я приготовила им ужин. Она не вегетарианка, но тут заказала вегетарианскую еду. В доме было принято, что Октавия обслуживает себя сама. При других обстоятельствах я не отказалась бы помочь, но Октавия вела себя подчеркнуто высокомерно, и я подумала, что, уступив раз, могу навсегда взвалить на себя эту ношу. Поэтому я поднялась из кухни в кабинет мисс Олдридж, позвонила в коллегию и как можно короче объяснила суть проблемы. Мисс Олдридж ответила: «Хочет овощи – приготовь ей овощи. Дома я поговорю с ней и устраню это недоразумение. Приеду примерно через час. Я поужинаю, как обычно. А сейчас больше говорить не могу – у меня люди».
– Это все?
