Комната, в которую мы еле пробрались сквозь тесный лабиринт из коробок, составленных в коридоре почти до потолка, оказалась очень маленькой. Тем более было удивительным ее убранство. Одну стену полностью занимали книжные стеллажи от пола до потолка, и кое-где было видно, что книги стоят в два ряда, небольшое пространство перед книжными корешками занимали нэцке разных цветов и размеров, остальные стены впритык друг к другу и тоже почти до пола были увешаны иконами разного размера и возраста. На некоторых из них, казалось, и нет ничего, кроме черноты, лишь приглядевшись, можно было различить какие-то лики. Даже по бокам от окна висели святые, занавесок не было, их заменял огромный фикус в эмалированном ведре, стоящий на подоконнике. В углу стояла кровать с железной спинкой и сеткой, на ней куцый матрац. Потертое кресло. В центре небольшой кухонный стол, накрытый куском черного бархата, протертым посередине почти во всю столешницу. Верхнего света не было, комнату освещала настольная лампа.
– Секундочку, ребятки, одну секундочку! – суетился старичок, собирая со стола книги, тетрадки и журналы.
Собрав все это, он сложил стопку в угол на пол к таким же книжным столбикам.
– Садитесь, ребятки, садитесь! – предложил он, вытаскивая из-под стола два табурета с облупившейся краской.
Мы сели. Старичок удалился на кухню. Плотно сжатые в полоску губы и выкатившиеся глаза, бегающие по стенам, красноречиво выдавали ход моллевских мыслей.
– Нет, дурак, вычислят! – прошептал брат и потряс перед носом Молля подписными листами.
Тот скривился и, вздохнув тоскливо, еще раз обшарил комнату жадным взглядом.
– А вот и винцо! – вернувшийся старичок поставил на стол две огромные бутыли с мутной жидкостью внутри.
Мы с Моллем оживились, заерзали на табуретах.
– Щас яблочки помою, щас, ребятки, щас! – он улыбался так, как будто мы были его долгожданными гостями. – А вот и закусочка!
Старичок объявил это торжественно, ставя на стол огромное блюдо с большими краснобокими яблоками. Все это он проделал настолько быстро, что мы и парой фраз не успели перекинуться, как на столе появились четыре тонкостенных стакана с красной и шершавой, как присохший сахар, каемкой. Старичок сам налил нам по полному и наконец сел, выудив откуда-то из темного угла потертый, когда-то полированный деревянный стул.
– Уф! Ну-с, вздрогнем! – сказал он и, придерживая одной рукой очки, залпом влил в себя вино. – М-м-м-м!
Старичок прикрыл от удовольствия глаза и снова зачмокал губами. Мы последовали его примеру. Вино оказалось сладким, но довольно крепким, даже жар прошиб, как от огуречного лосьона. Мы тоже непроизвольно зачмокали.
– Ну так вот, ребятки мои, – сказал он так, будто продолжил прерванную фразу и, встав со стула, налил еще по целому.
Выпили.
– Вы яблочки-то кушайте, ребятки мои! – Сам взял яблоко двумя руками.
И вот на этом «ребятки мои» меня вставил парко-пан номер пять, по десять таблеток которого мы съели, когда дособирали тринадцать подписей. Алкоголь подогнал таблеточную муть к мозгу. Защемило в груди и приятно загудело в голове, я сглотнул таблеточный ком в горле и осмотрелся по сторонам. На меня, ухмыляясь, смотрел брат, его, видать, тоже повело. Моллевская же рожа превратилась в сплошной красный огромный нос и оскал кривой улыбки по двум сторонам хобота. Комната легонько вздрогнула.
– Ну-с, вздрогнем, – сказал старичок и налил. – Ешьте яблочки.
Это донеслось до меня уже издалека. Я посмотрел на старичка: его румяные щеки блестели, на лбу выступила вода. Голова его стала похожа на огромное мытое яблоко в очках. Он жевал с хрустом несчастных созданий с блюда, переламывая им кости. Выглядело это так, будто Яблоко поедало своих детей. Я услышал тихий шепот:
– Не верьте ему, не верьте ему!
Огляделся.
– Не верьте ему, не верьте!
Шепот доносился с блюда, это яблоки предупреждали нас о чем-то! О чем-то страшном, понял я, когда яблоко в моих руках, еще целое (я с ужасом подумал, что мог его надкусить!), заплакало! Я положил его обратно в блюдо.
– Надо было надкусить! – сказал старичок и очень зло посмотрел на меня. – Кусить! Над! Надо! Одан дан, ни сук! Сук ти! Дано кусить над, кусай!
Старик шипел, не открывая рта. Комната наполнилась прозрачным, горячим, расплавленным воском. Все медленно плавало в этом не дающем дышать растворе! И понял я, и видел обрывки видения, как, откусив яблоко, превращается во фрукт с восковым блеском первый сборщик подписей, попавший к этому старикашке. Смеялись с икон совершенно не святые, мерзкие рожи, и нэцке не улыбались, а скалились желтыми костяными клыками. Сперло дыхание, я закрыл глаза и заткнул руками уши. Слышал только сердце свое, бьющееся во мне языком колокола. Гулял в темноте, отгоняя проклятые образы.
– Так вот, карасики вы мои, что ж вы думаете, нужны вы Забору этому вашему?! – услышал я и открыл глаза.
