Жозефина повернула ко мне остренькое личико, показала глазами на половину сосиски в своей тарелке, перевела взгляд на тарелку Поля и спросила: «Puedo?» [36]Удивительная малышка. Она не первый раз очень вовремя вмешивалась в разговор, делая это кстати и весьма деликатно для столь юной и… да еще и не говорящей по-французски девушки. Из педагогических соображений и чтобы не отступать при сыне, мне следовало отказаться от ее предложения. Но ее порыв тронул меня своей искренностью, и я сказала Полю:
— Только представь, чем жертвует Жозефина, вспомни, что ей пришлось пережить!
Девушка что-то добавила, и Пьер перевел мне:
— Она говорит, что соблюдает диету, а сосиски — слишком жирная еда для нее.
Поль радостно хохотнул и в два укуса разделался с угощением.
Малыш Адольфо вступил в игру: он указывал пальцем на Прута, потом на свою тарелку, взвизгивал, поглаживал живот и как припадочный закатывал глаза. Мать начала что-то быстро говорить — наверное, объясняла, что сосиски из таксы вовсе не являются национальным французским блюдом. Всего несколько недель назад эта семья разводила кур и питалась ими, подумала я и огорчилась. Увещевания не подействовали — ребенок продолжал вопить. Понаблюдав за ним три дня, я пришла к выводу: хочешь избежать приступов ярости Адольфо, не разговаривай с ним, а главное — ни в коем случае не встречайся с ним взглядом.
Нужно было срочно спасать ситуацию. Я предложила Пьеру не откладывая поговорить с Пересами.
Пока я убирала со стола, Пьер произносил длинный монолог, из которого я поняла всего несколько слов:
Рамон и Консуэло опустили головы. Явно поняли, что их выгоняют.
Я почувствовала себя — как бы это объяснить поточнее? — гадкой презренной мерзавкой. Гадкопрезренномерзопакостной, именно так. Я повела себя ужасней чилийского вояки, ударом сапога убивающего щенка на потеху пьяным сослуживцам.
Только бы они не заплакали, не разрыдались прямо сейчас. «Если разрыдаются, я переоформлю аренду на их имя, внесу плату за квартиру на два года вперед, а сама с детьми переберусь к Жермене», — подумала я. Секунд через десять — они показались мне часами — Пересы повернулись ко мне, лица у них были огорченные.
— We… very sad for your mother, нам очень жаль вашу маму, — прошептал Рамон, пожимая мне руку.
Консуэло сокрушенно качала головой и поглаживала мне плечо.
— Что ты им сказал, Пьер? — не глядя на мужа, проскрежетала я.
— Э-э… что Мари-Анник вернулась во Францию, чтобы умереть рядом с дочерью от невидимой глазу смертельной болезни. Какая-то опухоль по женской части. Прости, дорогая, само выскочило, больше ничего не смог придумать.
— Встречаемся через тридцать секунд в свободной от посещений зоне и спокойно обо всем поговорим.
В спальне я собиралась дать волю гневу. «Сам ты foufouna malada! Как можно спекулировать здоровьем близких? Это низко! Если у моей матери в ближайшие двадцать лет обнаружат хоть намек на фиброму, виноват будешь ты». Но новая ПОП не могла поддаться ни суевериям, ни гневу, она не имела права испытывать на прочность хрупкое семейное равновесие. К тому же виновато-огорченное лицо Пьера выглядело ужасно уморительно. Так же печально опустились уголки пасти у нашего Прута, когда его застигли на месте преступления, за пожиранием охотничьих колбасок. Я немножко повыступала — так, для вида, укор тянул на два балла по двадцатибалльной шкале барометра семейных ссор семейства Бартон — Тейлор [37].
— Ну объясни, сделай милость, почему тебе не пришло в голову сказать, что фуфуна приключилась у твоей матери?
— У моей? Но у нее нет никакой фуфуны! Хотя и у твоей… Ладно, Полин, ты права, отмазка вышла неуклюжая. Но все к лучшему. Я неплохо провел переговоры. Они обещали, что попытаются раздобыть деньги, у них остались кое-какие сбережения на родине, и съедут.
— Но когда?
— Не позже чем через месяц, как я понял.
— Через месяц?!
— Ну да. Знаешь, все могло быть хуже. Жермена тебе наверняка не сказала, что обычно они живут в «приемных» семьях по году. Вот гадина!
— Пьер! Она сама не знала, я уверена!
В ответ мой муж разразился громовым хохотом, а из соседней комнаты донеслись завывания саквебуты.
Разум неукротим и непостоянен. Витает, где хочет. Нужно учиться управлять им. Укрощенный рассудок — залог счастья.
Сколько времени я не слышала в телефонной трубке кудахтанья, напоминающего звук спускаемой в туалете воды? Прежняя Полин обожала короткие беседы с главной редакторшей: это означало, что ее статью прочли и одобрили.
— Это ты, ПОП? Ха-ха-ха.
И — хлоп трубку на рычаг. Отлично. Можно приступать к следующей статье.