С первого занятия я возвращалась на карачках. В прямом смысле этого слова, потому что пятки у меня одеревенели от холода и болели от натоптышей. Я, конечно, догадывалась, что «медитация на ходу» предполагает перемещение на своих двоих, но никак не думала, что этому самому «перемещению» не будет конца и края.
Уж никак НЕ вдоль всей бухты Соммы.
И НЕ шесть часов подряд.
И НЕ под ледяным вездесущим дождем, который пробирался даже в нос и в рот. Друзья Буд-Бога считали, что медитировать нужно вслух, громко и на ходу, по сигналу колокольчика на шее руководителя. Происходило это каждые четыре минуты плюс те моменты, когда брат Ахмед входил в восторженный транс и углублялся в себя. Мы не понимали, почему у него на шее звенит колокольчик, и кто-нибудь тихо произносил мантру.
И НЕ со сжимающим кишки страхом ляпнуть какую-нибудь чудовищную глупость, когда подходила моя очередь называть тему медитации. Другие, куда более духовно продвинутые стажеры, знали кучу формул на иврите и на языке тибетских монахов, которые все тут же подхватывали. Мой запас пословиц был очень скоро исчерпан («Праздный мозг — мастерская дьявола», «Дают — бери, бьют — беги»), так что приходилось импровизировать. Никогда не забуду, с каким удивлением все молча на меня посмотрели, когда я выдала: «Э-э, как говорила сестра Шарон Стоун, «лучший любовник — женщина с пенисом»».
Но постепенно магия первого в моей жизни подобного эксперимента подействовала.
Когда я возвратилась в замок, мною владело головокружительное восхищение. Головокружительное в прямом значении этого слова, ибо пикардийская сырость пропитала меня до самой сетчатки, и перед глазами мелькали звездочки, крестики и полумесяцы абсолютно экуменического свойства.
В 19.30 гонг позвал всех на ужин. Трапеза проходила в молчании, таков был один из главных ритуалов Буд-Божья. Здесь шел обмен не словами, а ощущениями, эмоциями. Только полная тишина позволяет воздать должное взаимосвязи всех молекул содержимого наших тарелок и возблагодарить небо, землю, воздух и огонь за то, что они посылают нам необходимое топливо для движения вперед нашей телесной оболочки, — объяснил брат Матье.
Я ела обжаренную в сухарях брюссельскую капусту, выращенную на огороде замка, и сосиски, «добытые» в коммерческом центре («Всякий плод труда человеческого заслуживает нашего уважения», — гласил один из девизов организации), вознося благодарность пище. Она была не слишком вкусной, но прекрасно гармонировала с истощенными молекулами моего голодного желудка. Я почти ничего не видела и шаталась от усталости, пришлось отказаться от участия в тематической вечеринке с танцами («Пророки и семидесятые годы»). Перед тем как удалиться в спальню, я заметила Жермену: образовав с другими участницами группы Корана живую цепочку, она скандировала «Ма-ма-ма-ма-ма-гомет» на мотив «песни Мэ-ри-лин», группы Мартина Сиркуса.
Меня не смутило присутствие в соседней кровати стажера по имени Жерар, участника группы альтернативной гигиены. Я забралась в спальный мешок и, не успев досчитать до трех, провалилась в похожий на обморок сон.
Мне удалось расслабиться. Окончательно.
Если гора не идет к Магомету, он идет к ней.
Это было потрясающе. И я тщетно искала менее затасканное слово, ибо только потрясающей можно было назвать лекцию брата Мориса Тич Нана, когда он три часа кряду комментировал Нагорную проповедь Христа, опираясь на Евангелие от Матфея, 5:1-12 и Евангелие от Луки, 6:20–26.
В детстве я ходила на уроки катехизиса и помню, что за словами «Блаженны вы» следовали другие — «Горе вам», и перечисление ужасных кар целому ряду людей, к которым, несмотря на юный возраст, я немедленно себя причислила. «Горе вам, кто радуется благам земным…», «Горе имущим…», «Горе сытым…» Все это было обо мне, я уже в двенадцать была капризной и испорченной. Учесть тех, кого во всех Евангелиях называют «блаженными», то есть бедных, униженных, попираемых, вызывала у меня чисто теоретическое восхищение, но, хорошенько все обдумав, я выбрала судьбу людей, которых в будущем ждало проклятие, и отказалась давать обеты.