Бэстолочь полностью

Дом был трехэтажный и невзрачный на вид. Он стоял на углу Садовой и безымянного переулка, и пять его подъездов выходили во двор. Люся Кузьмина никогда не жила в этом доме, но в его кафе-молочной иногда по утрам завтракал знакомый всем рыжеватый паренек. Люся уже уехала, когда во дворе дома на катке был устроен спортивный праздник, привлекший к себе внимание всей округи: в свете прожекторов под музыку из радиодинамика на лед сначала вышли фигуристы в костюмах сказочных персонажей, а затем состоялся хоккейный матч; Рыжий играл роль церемониймейстера, а на скамейке для почетных зрителей, укутанная в шубу, сидела пожилая женщина – бабушка паренька, как думали многие. Он все реже писал Люсе и все реже получал от нее письма, но во втором подъезде на первом этаже вместе с матерью и отцом-художником жила симпатичная девушка, которая уже давно была влюблена в рыжего паренька и старалась чаще попадаться ему на глаза в надежде, что когда-нибудь он заметит ее, остановит и заговорит с ней, не может не заметить и не заговорить: ведь живут они в одном доме.

К Мезенцеву должен был ехать не я, а Семочкин. Ему в редакции принадлежала идея интервью, он, Аркаша, давно следил за работами этого ученого, он же, заручившись поддержкой завотделом, несколько раз договаривался с Мезенцевым о встрече. Последняя, однако, все переносилась по причине крайней занятости Дмитрия Андреевича, пока тот однажды не крикнул в трубку: «Хватит, молодой человек! Записывайте мой домашний адрес и приезжайте завтра вечером. Только, ради бога, не звоните больше, не давайте мне возможности снова отложить нашу встречу!» Естественно, ехать должен был Аркаша. Но вместо него поехал я. Вечером того дня, когда Семочкин окончательно условился с Мезенцевым, Аркаша попал в больницу. Возвращаясь из редакции домой в Ясенево, он стал жертвой трех малолетних хулиганов, по несчастному для Аркаши стечению обстоятельств оказавшихся припертыми к нему автобусной давкой. Едва автобус тронулся, как один из хулиганов вдруг сморщился весь, сощурился и чихнул прямо в лицо Аркаше. «Ты, парень, извини. У меня аллергия, понял», – извинился он перед Семочкиным и вытер нос об Аркашино плечо.

Аркаша Семочкин, хоть и был весьма тщедушным и трусливым субъектом, все же позволил себе выразить неудовольствие и даже, кажется, назвал парня хамом, в ответ на что тут же услышал сзади, у себя над ухом: «Ты что, вонючка, не знаешь, что такое аллергия? Это болезнь такая, и довольно опасная».

Семочкин знал, что такое аллергия, так как с детства страдал астмой, и тем не менее сочувствия к аллергику не испытал, от слов своих не отказался и даже прибавил кое-что неодобрительное. Ему показалось несправедливым быть оплеванным, тем более на глазах у всего автобуса, тем более каким-то развязным молокососом, минимум на десять лет его моложе (Аркаше было уже двадцать восемь), тем более что общественность тоже возмутилась Аркашиным унижением, а одна женщина несколько раз потребовала вывести хулиганов вон из автобуса.

Автобус был экспресс и долго шел без остановки, а когда наконец остановился, то вывели не хулиганов, а Аркашу Семочкина. Трое молокососов, оказавшихся довольно крепкими, долговязыми и нетрезвыми акселератами, оттащили Аркашу под руки от остановки на пустырь, одним ударом уложили его на траву и с гортанными выкриками принялись бить ногами. Про аллергию больше не упоминалось.