Мужчина наконец-то открыл глаза цвета спелой сливы, обернулся к Татьяне Алексеевне и раскатисто рассмеялся:
- Я художник.
- Не может быть.
- Почему?
- Таких художников не бывает. Они всегда лохматые, растрёпанные, одеты в джинсы, вытянутые на коленях, даже не вытянутые, а порванные. В стоптанную обувь. У художников никогда нет денег, а ваша одежда отнюдь не из секонд-хенда и не китайский ширпотреб.
-Так оно и есть, - мужчина вновь откинулся на спинку скамейки, - вы ведь врач...
- Скорее, доктор.
- У меня появилось страстное желание понять, поймёте ли вы меня. Вас, я, кажется, уже разгадал и больше не стану задавать вопросов.
- Вы хотите, чтобы я побыла в роли вашего исповедника или психолога?
- Ну, прямо-таки. Я хочу броситься в большую крайность. Видите ли, я долгое время практически ни с кем не общался и, по-видимому, стал очень нелюдим, но желания понять людей у меня никогда не иссякало.
- Так должна понять вас я, либо вы всё-таки хотите понять других?
- Я вас задерживаю? - мужчина проигнорировал вопрос, - Вам нужно на работу. А я в вашем представлении ленивый философ или скучающий художник, которому больше нечем заняться, кроме как сидеть на скамейке, думать и размышлять о чём-то неземном, который потом пойдёт домой, напишет очередной шедевр, который нельзя никому продать, потому что никто не поймёт его блистательной задумки.
- Я не спешу. У меня вторая смена, с двух часов, - Татьяна Алексеевна почему-то вдруг застыдилась и зарделась. Мужчина с закрытыми глазами читал мысли, хотя, если разобраться, это не составляло труда. Все люди думают приблизительно одинаково.
- Знаете, мои работы и впрямь плохо продаются. Я ценю их очень дорого. Они не каждому по карману. Однако речь пойдёт не обо мне, а об одном пареньке. Сейчас он уже взрослый человек.
История первая
Эрнест Цуккерман мог стать только пианистом, пианистом великим, прославившим свою фамилию приставками: мировая известность и звезда мирового уровня. Мальчик обладал безукоризненным слухом, и что самое главное, его не нужно было принуждать садиться за инструмент. В двух словах его можно охарактеризовать как талантливый и трудолюбивый.
Окончив с отличием музыкальное училище, он без экзаменов был принят в консерваторию и блестяще закончил её по классу фортепиано, попутно овладев в совершенстве ещё парочкой инструментов.
Эрнест объехал с гастролями полмира, услаждая слух любителей Моцарта, Бетховена. Баха, Вивальди, Гайдна, Шуберта. Выступал на сценах и подмостках знаменитых Европейских и заокеанских театров и концертных залов, срывал овации и громкие продолжительные аплодисменты. Ему рукоплескали знатоки никогда не стареющей неувядающей классической музыки и великие люди искусства.
Он участвовал в конкурсах и побеждал. Он побеждал на протяжении многих лет. Ему не было равных и по виртуозности, и в душевности исполнения. Он жил музыкой и только ей. У него не было цели стать лучшим, его таким признавали другие, безоговорочно отдавая пальму первенства.
Однажды во время престижного международного конкурса, проводившегося в одной из стран Восточной Европы, накануне заключительного отборочного тура финалистов в номере класса люкс шестизвёздочного отеля поздним вечером раздался телефонный звонок. Хриплым любезным голосом музыканту предложили встречу, даже не предложили, а назначили, посулив немыслимые гонорары за организуемые ими концерты. Причём встречу назначили незамедлительно, указав, что беседа будет недолгой, приватной и тет-а-тет, без посредников в виде импресарио, личного секретаря или любых других третьих лиц.
На протестующие слова Эрнеста, попросившего отложить переговоры хотя бы на день, пообещали сейчас же прислать транспорт, описав тех, кто встретит его в холле гостиницы.
Эрнест впопыхах оделся и спустился вниз. Упускать возможности подзаработать не хотелось. У стойки администратора его ожидали двое солидных мужчин интеллигентного вида. Они дежурно поприветствовали Эрнеста, сопроводили до шикарного лимузина с тонированными бронированными стёклами, золотистого снаружи и инкрустированного золотом внутри, и отвезли за город на виллу, скрытую от глаз посторонних кронами вековых деревьев и высоким забором.
В просторном будуаре, сплошь заставленном антикварной мебелью, пианисту было предложено, и даже не предложено, а приказано на завтрашнем конкурсе проиграть. Женщина с раскосыми серыми глазами, жуя гаванскую сигару накрашенными чёрной помадой губами, сделала это любезным, процеженным сквозь зубы и не терпящим возражения, тоном.
Запустив черные коготки одной руки в шелковистую шёрстку белоснежной персидской кошечки, ладонью другой женщина поддерживала животное под задние лапки, чтобы питомице, с ниткой искрящихся драгоценных камней на шее, было удобно тщательно вылизывать совершенных округлостей холёную грудь хозяйки, от которой молодой человек не мог оторвать глаз.
Эрнест растерялся:
- Вы меня, кажется, приглашали к себе не по этому поводу.
- Вы хотели, чтобы я с вами о таком разговаривала по телефону?
- Но я не могу специально проиграть.
- Ошибитесь.
