— Это не то, не то, — увлекался он, всё более и более раздражаясь в своём самолюбии; — вы, как молодой человек, и главное, незнакомый с нашими целями, заблуждаетесь. Видите, милейший Пётр Степанович, вы называете нас чиновниками от правительства? Так. Самостоятельными чиновниками? Так. Но позвольте, как мы действуем? На нас ответственность, а в результате мы так же служим общему делу как и вы. Мы только сдерживаем то, что́ вы расшатываете, и то, что́ без нас расползлось бы в разные стороны. Мы вам не враги, отнюдь нет, мы вам говорим: идите вперёд, прогрессируйте, даже расшатывайте, то есть всё старое, подлежащее переделке; но мы вас когда надо и сдержим в необходимых пределах и тем вас же спасём от самих себя, потому что без нас вы бы только расколыхали Россию, лишив её приличного вида, а наша задача в том и состоит, чтобы заботиться о приличном виде. Проникнитесь, что мы и вы взаимно друг другу необходимы. В Англии виги и тории тоже взаимно друг другу необходимы.{65} Что́ же: мы тории, а вы виги, я именно так понимаю.
Андрей Антонович вошёл даже в пафос. Он любил поговорить умно и либерально ещё с самого Петербурга, а тут, главное, никто не подслушивал. Пётр Степанович молчал и держал себя как-то не по-обычному серьёзно. Это ещё более подзадорило оратора.
— Знаете ли, что я, «хозяин губернии», — продолжал он, расхаживая по кабинету, — знаете ли, что я по множеству обязанностей не могу исполнить ни одной, а с другой стороны могу так же верно сказать, что мне здесь нечего делать. Вся тайна в том, что тут всё зависит от взглядов правительства. Пусть правительство основывает там хоть республику, ну там из политики или для усмирения страстей, а с другой стороны, параллельно, пусть усилит губернаторскую власть, и мы, губернаторы, поглотим республику; да что́ республику: всё, что́ хотите, поглотим; я по крайней мере чувствую, что готов… Одним словом, пусть правительство провозгласит мне по телеграфу activité dévorante[126] и я даю activité dévorante. Я здесь прямо в глаза сказал: «Милостивые государи, для уравновешения и процветания всех губернских учреждений необходимо одно: усиление губернаторской власти». Видите, надо, чтобы все эти учреждения — земские ли, судебные ли — жили, так сказать, двойственною жизнью, то есть надобно, чтоб они были (я согласен, что это необходимо), ну, а с другой стороны, надо, чтоб их и не было. Всё судя по взгляду правительства. Выйдет такой стих, что вдруг учреждения окажутся необходимыми, и они тотчас же у меня явятся налицо. Пройдёт необходимость, и их никто у меня не отыщет. Вот как я понимаю activité dévorante, а её не будет без усиления губернаторской власти. Мы с вами глаз на глаз говорим. Я, знаете, уже заявил в Петербурге о необходимости особого часового у дверей губернаторского дома. Жду ответа.
— Вам надо двух, — проговорил Пётр Степанович.
— Для чего двух? — остановился пред ним фон-Лембке.
— Пожалуй одного-то мало, чтобы вас уважали. Вам надо непременно двух.
Андрей Антонович скривил лицо.
— Вы… вы Бог знает что́ позволяете себе, Пётр Степанович. Пользуясь моей добротой, вы говорите колкости и разыгрываете какого-то bourru bienfaisant…[127]
— Ну это как хотите, — пробормотал Пётр Степанович, — а всё-таки вы нам прокладываете дорогу и приготовляете наш успех.
— То есть кому же нам и какой успех? — в удивлении уставился на него фон-Лембке, но ответа не получил.
Юлия Михайловна, выслушав отчёт о разговоре, была очень недовольна.
— Но не могу же я, — защищался фон-Лембке, — третировать начальнически твоего фаворита, да ещё когда глаз на глаз… Я мог проговориться… от доброго сердца.
— От слишком уж доброго. Я не знала, что у тебя коллекция прокламаций, сделай одолжение, покажи.
— Но… но он их выпросил к себе на один день.
— И вы опять дали! — рассердилась Юлия Михайловна; — что за бестактность!
— Я сейчас пошлю к нему взять.
— Он не отдаст.
— Я потребую! — вскипел фон-Лембке и вскочил даже с места. — Кто он, чтобы так его опасаться, и кто я, чтобы не сметь ничего сделать?
— Садитесь и успокойтесь, — остановила Юлия Михайловна, — я отвечу на ваш первый вопрос: он отлично мне зарекомендован, он со способностями и говорит иногда чрезвычайно умные вещи. Кармазинов уверял меня, что он имеет связи почти везде и чрезвычайное влияние на столичную молодёжь. А если я через него привлеку их всех и сгруппирую около себя, то я отвлеку их от погибели, указав новую дорогу их честолюбию. Он предан мне всем сердцем и во всём меня слушается.
— Но ведь пока их ласкать, они могут… чёрт знает что́ сделать. Конечно, это идея… — смутно защищался фон-Лембке, — но… но вот я слышу в -ском уезде появились какие-то прокламации.
— Но ведь этот слух был ещё летом, — прокламации, фальшивые ассигнации, мало ли что́, однако до сих пор не доставили ни одной. Кто вам сказал?
— Я от фон-Блюма слышал.{66}
— Ах, избавьте меня от вашего Блюма и никогда не смейте о нём упоминать!
