— Извините меня за предложенные вам вопросы, — начал вновь Ставрогин; — некоторые из них я не имел никакого права вам предлагать, но на один из них я имею, кажется, полное право: скажите мне, какие данные заставили вас заключить о моих чувствах к Лизавете Николаевне? Я разумею о той степени этих чувств, уверенность в которой позволила вам придти ко мне и… рискнуть таким предложением.
— Как? — даже вздрогнул немного Маврикий Николаевич; — разве вы не домогались? Не домогаетесь и не хотите домогаться?
— Вообще о чувствах моих к той или другой женщине я не могу говорить вслух третьему лицу, да и кому бы то ни было, кроме той одной женщины. Извините, такова уж странность организма. Но взамен того я скажу вам всю остальную правду: я женат, и жениться или «домогаться» мне уже невозможно.
Маврикий Николаевич был до того изумлён, что отшатнулся на спинку кресла и некоторое время смотрел неподвижно на лицо Ставрогина.
— Представьте, я никак этого не подумал, — пробормотал он, — вы сказали тогда, в то утро, что не женаты… я так и поверил, что не женаты…
Он ужасно бледнел; вдруг он ударил изо всей силы кулаком по столу.
— Если вы после такого признания не оставите Лизавету Николаевну, и сделаете её несчастною сами, то я убью вас палкой, как собаку под забором!
Он вскочил и быстро вышел из комнаты. Вбежавший Пётр Степанович застал хозяина в самом неожиданном расположении духа.
— А, это вы! — громко захохотал Ставрогин; хохотал он, казалось, одной только фигуре Петра Степановича, вбежавшего с таким стремительным любопытством.
— Вы у дверей подслушивали? Постойте, с чем это вы прибыли? Ведь я что-то вам обещал… А, ба! Помню: к «нашим»! Идём, очень рад, и ничего вы не могли придумать теперь более кстати.
Он схватил шляпу, и оба немедля вышли из дому.
— Вы заранее смеётесь, что увидите «наших»? — весело юлил Пётр Степанович, то стараясь шагать рядом с своим спутником по узкому кирпичному тротуару, то сбегая даже на улицу в самую грязь, потому что спутник совершенно не замечал, что идёт один по самой средине тротуара, а стало быть, занимает его весь одною своею особой.
— Нисколько не смеюсь, — громко и весело отвечал Ставрогин, — напротив, убеждён, что у вас там самый серьёзный народ.
— «Угрюмые тупицы», как вы изволили раз выразиться.
— Ничего нет веселее иной угрюмой тупицы.
— А, это вы про Маврикия Николаевича! Я убеждён, что он вам сейчас невесту приходил уступать, а? Это я его подуськал косвенно, можете себе представить. А не уступит, так мы у него сами возьмём — а?
Пётр Степанович, конечно, знал, что рискует, пускаясь в такие выверты, но уж когда он сам бывал возбуждён, то лучше желал рисковать хоть на всё, чем оставлять себя в неизвестности. Николай Всеволодович только рассмеялся.
— А вы всё ещё рассчитываете мне помогать? — спросил он.
— Если кликнете. Но знаете, что есть один самый лучший путь?
— Знаю ваш путь.
— Ну нет, это покамест секрет. Только помните, что секрет денег сто́ит.
— Знаю сколько и сто́ит, — проворчал про себя Ставрогин, но удержался и замолчал.
— Сколько? что́ вы сказали? — встрепенулся Пётр Степанович.
— Я сказал: ну вас к чёрту и с секретом! Скажите мне лучше, кто у вас там? Я знаю, что мы на именины идём, но кто там именно?
— О, в высшей степени всякая всячина! Даже Кириллов будет.
— Все члены кружков?
— Чёрт возьми, как вы торопитесь! Тут и одного кружка ещё не состоялось.
— Как же вы разбросали столько прокламаций?
— Там, куда мы идём, членов кружка всего четверо. Остальные, в ожидании, шпионят друг за другом взапуски, и мне переносят. Народ благонадёжный. Всё это материал, который надо организовать да и убираться. Впрочем вы сами устав писали, вам нечего объяснять.
— Что́ ж, трудно что́ ли идёт? Заколодило?
— Идёт? Как не надо легче. Я вас посмешу: первое что́ ужасно действует — это мундир. Нет ничего сильнее мундира. Я нарочно выдумываю чины и должности: у меня секретари, тайные соглядатаи, казначеи, председатели, регистраторы, их товарищи — очень нравится и отлично принялось. Затем следующая сила, разумеется, сентиментальность. Знаете, социализм у нас распространяется преимущественно из сентиментальности. Но тут беда, вот эти кусающиеся подпоручики; нет-нет да и нарвёшься. Затем следуют чистые мошенники; ну эти, пожалуй, хороший народ, иной раз выгодны очень, но на них много времени идёт, неусыпный надзор требуется. Ну и, наконец, самая главная сила — цемент всё связующий — это стыд собственного мнения. Вот это так сила! И кто это работал, кто этот «миленький» трудился{85}, что ни одной-то собственной идеи не осталось ни у кого в голове! За стыд почитают.
— А коли так, из чего вы хлопочете?
