— А, ну… да, конечно, — пролепетал Пётр Степанович, как бы замявшись; — там слухи о помолвке, вы знаете? Верно, однако. Но вы правы, она из-под венца прибежит, сто́ит вам только кликнуть. Вы не сердитесь, что я так?
— Нет, не сержусь.
— Я замечаю, что вас сегодня ужасно трудно рассердить, и начинаю вас бояться. Мне ужасно любопытно, как вы завтра явитесь. Вы наверно много штук приготовили. Вы не сердитесь на меня, что я так?
Николай Всеволодович совсем не ответил, что совсем уже раздражило Петра Степановича.
— Кстати, это вы серьёзно мамаше насчёт Лизаветы Николаевны? — спросил он.
Николай Всеволодович пристально и холодно посмотрел на него.
— А, понимаю, чтобы только успокоить, ну да.
— А если бы серьёзно? — твёрдо спросил Николай Всеволодович.
— Что ж, и с Богом, как в этих случаях говорится, делу не повредит (видите, я не сказал, нашему делу, вы словцо
— Вы думаете?
— Я ничего, ничего не думаю, — заторопился, смеясь, Пётр Степанович, — потому что знаю, вы о своих делах сами наперёд обдумали, и что у вас всё придумано. Я только про то, что я серьёзно к вашим услугам, всегда и везде и во всяком случае, то есть во всяком, понимаете это?
Николай Всеволодович зевнул.
— Надоел я вам, — вскочил вдруг Пётр Степанович, схватывая свою круглую, совсем новую шляпу и как бы уходя, а между тем всё ещё оставаясь и продолжая говорить беспрерывно, хотя и стоя, иногда шагая по комнате и в одушевлённых местах разговора ударяя себя шляпой по коленке.
— Я думал ещё повеселить вас Лембками, — весело вскричал он.
— Нет уж, после бы. Как, однако, здоровье Юлии Михайловны?
— Какой это у вас у всех однако светский приём: вам до её здоровья всё равно, что до здоровья серой кошки, а между тем спрашиваете. Я это хвалю. Здорова и вас уважает до суеверия, до суеверия многого от вас ожидает. О воскресном случае молчит и уверена, что вы всё сами победите одним появлением. Ей Богу, она воображает, что вы уж Бог знает что́ можете. Впрочем, вы теперь загадочное и романическое лицо, пуще чем когда-нибудь — чрезвычайно выгодное положение. Все вас ждут до невероятности. Я вот уехал — было горячо, а теперь ещё пуще. Кстати, спасибо ещё раз за письмо. Они все графа К. боятся. Знаете, они считают вас, кажется, за шпиона? Я поддакиваю, вы не сердитесь?
— Ничего.
— Это ничего; это в дальнейшем необходимо. У них здесь свои порядки. Я, конечно, поощряю; Юлия Михайловна во главе, Гаганов тоже… Вы смеётесь? Да ведь я с тактикой; я вру, вру, а вдруг и умное слово скажу, именно тогда, когда они все его ищут. Они окружат меня, а я опять начну врать. На меня уже все махнули; «со способностями, говорят, но с луны соскочил». Лембке меня в службу зовёт, чтоб я выправился. Знаете, я его ужасно третирую, то есть компрометирую, так и лупит глаза. Юлия Михайловна поощряет. Да, кстати, Гаганов на вас ужасно сердится. Вчера в Духове говорил мне о вас прескверно. Я ему тотчас же всю правду, то есть, разумеется, не всю правду. Я у него целый день в Духове прожил. Славное имение, хороший дом.
— Так он разве и теперь в Духове? — вдруг вскинулся Николай Всеволодович, почти вскочив и сделав сильное движение вперёд.
— Нет, меня же и привёз сюда давеча утром, мы вместе воротились, — проговорил Пётр Степанович, как бы совсем не заметив мгновенного волнения Николая Всеволодовича. — Что́ это, я книгу уронил, — нагнулся он поднять задетый им кипсек{51}. — «Женщины Бальзака», с картинками, — развернул он вдруг, — не читал. Лембке тоже романы пишет.
— Да? — спросил Николай Всеволодович как бы заинтересовавшись.
— На русском языке, потихоньку, разумеется. Юлия Михайловна знает и позволяет. Колпак; впрочем с приёмами; у них это выработано. Экая строгость форм, экая выдержанность! Вот бы нам что-нибудь в этом роде.
— Вы хвалите администрацию?
— Да ещё же бы нет! Единственно, что́ в России есть натурального и достигнутого… не буду, не буду, — вскинулся он вдруг, — я не про то, о деликатном ни слова. Однако прощайте, вы какой-то зелёный.
— Лихорадка у меня.
— Можно поверить, ложитесь-ка. Кстати: здесь скопцы{52} есть в уезде, любопытный народ… Впрочем потом. А впрочем вот ещё анекдотик: тут по уезду пехотный полк. В пятницу вечером я в Б-цах с офицерами пил. Там ведь у нас три приятеля, vous comprenez?[123] Об атеизме говорили, и уж разумеется, Бога раскассировали. Рады, визжат. Кстати, Шатов уверяет, что если в России бунт начинать, то чтобы непременно начать с атеизма. Может, и правда. Один седой бурбон капитан сидел, сидел, всё молчал, ни слова не говорил, вдруг становится среди комнаты и, знаете, громко так, как бы сам с собой: «Если Бога нет, то какой же я после того капитан?» Взял фуражку, развёл руки, и вышел.
— Довольно цельную мысль выразил, — зевнул в третий раз Николай Всеволодович.
