Бесы полностью

Дело в том, что молодой Верховенский с первого шагу обнаружил реши­тельную непочтительность к Андрею Антоновичу и взял над ним какие-то странные права, а Юлия Михайловна, всегда столь ревнивая к значению сво­его супруга, вовсе не хотела этого замечать; по крайней мере не придавала важности. Молодой человек стал ее фаворитом, ел, пил и почти спал в доме. Фон Лембке стал защищаться, называл его при людях «молодым человеком», покровительственно трепал по плечу, но этим ничего не внушил: Петр Сте­панович всё как будто смеялся ему в глаза, даже разговаривая, по-видимому, серьезно, а при людях говорил ему самые неожиданные вещи. Однажды, воз- вратясь домой, он нашел молодого человека у себя в кабинете, спящим на ди­ване без приглашения. Тот объяснил, что зашел, но, не застав дома, «кстати выспался». Фон Лембке был обижен и снова пожаловался супруге; осмеяв его раздражительность, та колко заметила, что он сам, видно, не умеет стать на на­стоящую ногу; по крайней мере с ней «этот мальчик» никогда не позволяет себе фамильярностей, а впрочем, «он наивен и свеж, хотя и вне рамок обще­ства». Фон Лембке надулся. В тот раз она их помирила. Петр Степанович не то чтобы попросил извинения, а отделался какою-то грубою шуткой, кото­рую в другой раз можно было бы принять за новое оскорбление, но в настоя­щем случае приняли за раскаяние. Слабое место состояло в том, что Андрей Антонович дал маху с самого начала, а именно сообщил ему свой роман. Воо­бразив в нем пылкого молодого человека с поэзией и давно уже мечтая о слу­шателе, он еще в первые дни знакомства прочел ему однажды вечером две гла­вы. Тот выслушал, не скрывая скуки, невежливо зевал, ни разу не похвалил, но, уходя, выпросил себе рукопись, чтобы дома на досуге составить мнение, а Ан­дрей Антонович отдал. С тех пор он рукописи не возвращал, хотя и забегал ежедневно, а на вопрос отвечал только смехом; под конец объявил, что поте­рял ее тогда же на улице. Узнав о том, Юлия Михайловна рассердилась на сво­его супруга ужасно.

Уж не сообщил ли ты ему и о кирке? — всполохнулась она чуть не в ис­пуге.

Фон Лембке решительно начал задумываться, а задумываться ему было вредно и запрещено докторами. Кроме того, что оказывалось много хлопот по губернии, о чем скажем ниже, — тут была особая материя, даже страдало сердце, а не то что одно начальническое самолюбие. Вступая в брак, Андрей Антонович ни за что бы не предположил возможности семейных раздоров и столкновений в будущем. Так всю жизнь воображал он, мечтая о Минне и Эр- нестине. Он почувствовал, что не в состоянии переносить семейных громов. Юлия Михайловна объяснилась с ним наконец откровенно.

Сердиться ты на это не можешь, — сказала она, — уже потому, что ты втрое его рассудительнее и неизмеримо выше на общественной лестнице. В этом мальчике еще много остатков прежних вольнодумных замашек, а по-мо­ему, просто шалость; но вдруг нельзя, а надо постепенно. Надо дорожить на­шею молодежью; я действую лаской и удерживаю их на краю.

Но он черт знает что говорит, — возражал фон Лембке. — Я не могу от­носиться толерантно, когда он при людях и в моем присутствии утверждает, что правительство нарочно опаивает народ водкой, чтоб его абрютировать и тем удержать от восстания[493]. Представь мою роль, когда я принужден при всех это слушать.

Говоря это, фон Лембке припомнил недавний разговор свой с Петром Степановичем. С невинною целию обезоружить его либерализмом, он по­казал ему свою собственную интимную коллекцию всевозможных проклама­ций, русских и из-за границы, которую он тщательно собирал с пятьдесят де­вятого года, не то что как любитель, а просто из полезного любопытства. Петр

Степанович, угадав его цель, грубо выразился, что в одной строчке иных про­кламаций более смысла, чем в целой какой-нибудь канцелярии, «не исключая, пожалуй, и вашей».

Лембке покоробило.

Но это у нас рано, слишком рано, — произнес он почти просительно, указывая на прокламации.

Нет, не рано; вот вы же боитесь, стало быть, не рано.

Но, однако же, тут, например, приглашение к разрушению церквей.

Отчего же и нет? Ведь вы же умный человек и, конечно, сами не веруе­те, а слишком хорошо понимаете, что вера вам нужна, чтобы народ абрютиро- вать. Правда честнее лжи.

Согласен, согласен, я с вами совершенно согласен, но это у нас рано, рано. — морщился фон Лембке.

Так какой же вы после этого чиновник правительства, если сами соглас­ны ломать церкви и идти с дрекольем на Петербург[494], а всю разницу ставите только в сроке?

Так грубо пойманный, Лембке был сильно пикирован[495].