– А какой будет конец? – усмехнулся Николай Всеволодович.
– Вы не ранены и… не пролили крови? – спросила она, не отвечая на вопрос о конце.
– Было глупо; я не убил никого, не беспокойтесь. Впрочем, вы обо всем услышите сегодня же ото всех. Я нездоров немного.
– Я уйду. Объявления о браке сегодня не будет? – прибавила она с нерешимостью.
– Сегодня не будет; завтра не будет; послезавтра, не знаю, может быть, все помрем, и тем лучше. Оставьте меня, оставьте меня наконец.
– Вы не погубите другую… безумную?
– Безумных не погублю, ни той, ни другой, но разумную, кажется, погублю: я так подл и гадок, Даша, что, кажется, вас в самом деле кликну «в последний конец», как вы говорите, а вы, несмотря на ваш разум, придете. Зачем вы сами себя губите?
– Я знаю, что в конце концов с вами останусь одна я, и… жду того.
– А если я в конце концов вас не кликну и убегу от вас?
– Этого быть не может, вы кликните.
– Тут много ко мне презрения.
– Вы знаете, что не одного презрения.
– Стало быть, презренье все-таки есть?
– Я не так выразилась. Бог свидетель, я чрезвычайно желала бы, чтобы вы никогда во мне не нуждались.
– Одна фраза стоит другой. Я тоже желал бы вас не губить.
– Никогда, ничем вы меня не можете погубить, и сами это знаете лучше всех, – быстро и с твердостью проговорила Дарья Павловна. – Если не к вам, то я пойду в сестры милосердия, в сиделки, ходить за больными, или в книгоноши, Евангелие продавать. Я так решила. Я не могу быть ничьею женой; я не могу жить и в таких домах, как этот. Я не того хочу… Вы всё знаете.
– Нет, я никогда не мог узнать, чего вы хотите; мне кажется, что вы интересуетесь мною, как иные устарелые сиделки интересуются почему-либо одним каким-нибудь больным сравнительно пред прочими, иди, еще лучше, как иные богомольные старушонки, шатающиеся по похоронам, предпочитают иные трупики попригляднее пред другими. Что вы на меня так странно смотрите?
– Вы очень больны? – с участием спросила она, как-то особенно в него вглядываясь. – Боже! И этот человек хочет обойтись без меня!
– Слушайте, Даша, я теперь всё вижу привидения. Один бесенок предлагал мне вчера на мосту зарезать Лебядкина и Марью Тимофеевну, чтобы порешить с моим законным браком, и концы чтобы в воду. Задатку просил три целковых, но дал ясно знать, что вся операция стоить будет не меньше как полторы тысячи. Вот это так расчетливый бес! Бухгалтер! Ха-ха!
– Но вы твердо уверены, что это было привидение?
– О нет, совсем уж не привидение! Это просто был Федька Каторжный, разбойник, бежавший из каторги. Но дело не в том; как вы думаете, что я сделал? Я отдал ему все мои деньги из портмоне, и он теперь совершенно уверен, что я ему выдал задаток!
– Вы встретили его ночью, и он сделал вам такое предложение? Да неужто вы не видите, что вы кругом оплетены их сетью!
– Ну пусть их. А знаете, у вас вертится один вопрос, я по глазам вашим вижу, – прибавил он с злобною и раздражительною улыбкой.
Даша испугалась.
– Вопроса вовсе нет и сомнений вовсе нет никаких, молчите лучше! – вскричала она тревожно, как бы отмахиваясь от вопроса.
– То есть вы уверены, что я не пойду к Федьке в лавочку?
– О Боже! – всплеснула она руками, – за что вы меня так мучаете?
– Ну, простите мне мою глупую шутку, должно быть, я перенимаю от них дурные манеры. Знаете, мне со вчерашней ночи ужасно хочется смеяться, всё смеяться, беспрерывно, долго, много. Я точно заряжен смехом… Чу! Мать приехала; я узнаю по стуку, когда карета ее останавливается у крыльца.
Даша схватила его руку.
– Да сохранит вас Бог от вашего демона и… позовите, позовите меня скорей!
– О, какой мой демон! Это просто маленький, гаденький, золотушный бесенок с насморком, из неудавшихся. А ведь вы, Даша, опять не смеете говорить чего-то?
Она поглядела на него с болью и укором и повернулась к дверям.
– Слушайте! – вскричал он ей вслед, с злобною, искривленною улыбкой. – Если… ну там, одним словом,
Она вышла не оборачиваясь и не отвечая, закрыв руками лицо.
– Придет и после лавочки! – прошептал он подумав, и брезгливое презрение выразилось в лице его: – Сиделка! Гм!.. А впрочем, мне, может, того-то и надо.
