Меня вывели на улицу. Сегодня она казалась мне незнакомой, хотя я проходила по ней тысячу раз, с работы и обратно. Всё те же грязные подножия домов, всё та же полированная брусчатка, и прорастающие сквозь неё фонари. На этот раз как-то странно, неестественно спокойно.
Наверное, всё из-за пустоты, ни прохожих, ни птиц, даже туман не хотел подходить слишком близко. А может потому, что я смотрела на всё это всего одним целым глазом.
Плевать на тротуар неприлично, но, когда рот полон крови, каких только исключений не сделаешь. Да, вечным казался мне это поход: от тяжёлой двери подъезда до раскрытой пасти фургона. По-хорошему вечным, как те тягучие часы ожидания между огненными бурями. Есть о чём подумать, есть что прикинуть. И я прикинула, что всё это не имеет смысла.
А, вот и они, лица в окнах. Испуганные, исхудавшие, как же мне сейчас было жаль, эти лица. Хотелось извиниться перед ними за мою сломанную физиономию. Хотя в ответ я услышала бы лишь всхлипы и горечь, но всё же, бедняги.
Хотя нет, вот одно, конечно, скорбящее, как на похоронах любимой собаки, знаю-знаю.
Это она меня сдала, написала донос и отправила, куда надо. Мне недвусмысленно намекнули на это, хоть за это спасибо. Она всегда мне не нравилась, хотя до сегодняшнего дня я не могла точно сказать, почему. Я чувствовала от неё угрозу. Какая-то она была…идеальная что ли. Слишком много в ней было спеси, как в излишне аккуратных садовниках.
Только вот огородом у неё были люди.
Думаете, она что-то с этого получит? Награду или, может, отмщение? Может, офицерский паёк или талоны на кокаин? Нет, тогда или восторжествовала бы справедливость, в которую я перестала верить, или все дома вокруг давно бы уже опустели.
Почему-то именно сейчас захотелось об этом подумать. Наверное, потому что вопрос со мной был уже ясен, и я старалась цеплялся за тот мир, который постепенно для меня мерк.
Нестерпимо болели рёбра. Ноги подворачивались на неровной брусчатке, но заботливые руки каждый раз вскидывали меня к небесам. От этих упражнений наручники врезались глубоко в кожу и, кажется, порвали её в нескольких местах. Знаю, один зуб я оставила на пороге дома, ещё один – на втором лестничном пролёте. На этот раз они ещё поцеремонились.
На память о себе я оставила старому бежевому дому немало себя. И тогда, и теперь, надеюсь, люди не запачкаются об меня, идя на работу?
Возможно, дело в превосходстве. Она действительно считает себя пастырем, ниспосланным высшими силами, чтобы заботиться о пастве. И не требует за это ничего от других. И скорбит по каждой прогнившей душе.
Вот только душа-то не прогнила, она более-менее в порядке. Если её, душу, не заботит окружающий мир, неужели она не достойна того, чтобы её просто оставили в покое?
Ведь может же человек занимать тем, что он любит? Не воровать, не врать, не толкать людей в смолу бюрократии, а просто жить? Ну что сделается с этой страной, если я не выточу пару гаек на заводе? Или для спасения своей души обязательно нужна чужая?
Маленький принц. Вахтёр, работающий за еду. Бледная святая с медным нимбом.
Что ж, сейчас это уже не важно. А было ли когда-нибудь?
О, как же всё вокруг сейчас бледно. Как же мне хотелось сейчас ощутить на себе нежное прикосновение тепла. Но в ответ – холодное дыхание и деревянные тиски, одетые в чёрный бархат.
Солнце чернеет за горизонтом,
Где же вы, где, мои вечные сны?
Исчадья добра исходятся в гоготе,
Страхом сжигая душевнобольным,
Ангел с гнилыми зубами клевещет:
Сон не положен, работать пора -
Мозг на предел, а сердце взять в клещи
Бессонницей с ночи и до утра.
Меня закинули в глотку фургона, не снимая наручников, с грохотом захлопнулась дверь. Через решётку было видно, как на небе пробиваются первые лучи солнца, впервые за столько месяцев.
А ведь сегодня должен был быть прекрасный день, мама…
На разлитой грязи сонного города,
Посередь перегара и осколков стекла.
Где-то в тени старого здания короба
Бегала, прыгала наша мечта.
Пыль поднимая и тихо кашляя,
Среди арматуры и крошки бетона,
Она веселилась, дура бесстрашная,
В воздух швыряя кусочки картона.
И стекловата ей стала периною,
В эту гнетущую, страшную ночь.
Она отвергала природу звериную
Нашего страха и нашу жёлчь.
На утро исчезнув, оставила смехом
Послание строчки, для тебя и меня.
Оставшийся ветер разнес его эхом
Меж стен, продолженье до ночи храня.
Свежеет, утреннее солнце не греет, да и толком не светит. Рассветный ветер промозглым дыханием облизывает почти оголённые кости. Только-только наступила весна, и из-под грязного снега на свет прорезается новорождённый асфальт. Первые ушастые меховые головы уже начали выглядывать из подвалов.
Летняя военная форма совсем не греет, и никогда не грела мальчика, но он уже успел к этому привыкнуть. Красные от холода ручки жмут лацканы грязно-зелёной шинели, стараясь хоть немного скрыть от собачьего холода распахнутую душу.
