И начал Иван Черных, бывший рядовой 812-го стрелкового полка, борьбу с Черных Иваном, дрянненьким пропойцей и картежником.
Тяжелой была эта борьба. Даже пустая бутылка, и та вызывала лихорадочную дрожь…
А потом легче стало. Решил пойти за советом к Якову Гурвичу, начальнику цеха Челябинской обувной фабрики. Слышал он про этого человека много хорошего, многому верил и не верил. Говорили, будто под Тихвином ранило в обе ноги. Вернулся в Челябинск, с каким трудом учился ходить, а сейчас даже танцует на протезах. Говорили, что врачи первую группу инвалидности пожизненно определили ему, а он работать пошел и теперь вот начальником цеха трудится уже много лет. И вот к этому-то человеку и решил обратиться Иван Черных.
Состоялся между бывшими солдатами мужской разговор. И честно признался Ивану Яков Гурвич, что боится брать его на работу: нет никакой гарантии, что не подведет. И все же пошли они на фабрику. По душе пришлась Ивану затяжка дамской модельной обуви.
Попросил Яков Израилевич лучшего мастера Ивана Васильевича Шильникова, депутата городского Совета, взять к себе в ученики Ивана. До дела довести. Взглянул мастер сначала на новичка, затем на начальника цеха. Так взглянул, что у Ивана кровь в жилах застыла. Почти не отрываясь от работы, тихо сказал:
— Если поручишься за него сам — приму, мастером хорошим сделаю, а не поручишься — пусть проваливает!
— Ручаюсь! Больше того, беру под свою ответственность.
…С тех пор не употребляет спиртного Иван Черных. Бывает, встречаются его бывшие приятели, приглашают, обещают угостить. Ну нет, хватит! Не будет больше в его жизни тех черных дней, когда он под заборами валялся, а люди брезгливо, с отвращением обходили его стороной.
Сдержала слово и Августа Тихоновна — помогла выхлопотать хорошую комнату, с балконом.
Соседи не нарадуются на Ивана. Хороший, говорят, сосед. Тихий, спокойный, душевный. А пироги, говорят, печет лучше любой хозяйки. Уютно в квартире, где живет Черных. Будто не три, а одна дружная семья поселилась в ней.
Приезжали к Ивану сестры, приходил брат. К себе звали.
— Желанным гостем будешь, братан, приходи. Зла не держу на тебя, и ты не таись! — говорил брат, любуясь новым удостоверением Ивана на права водить мотоколяску.
С уважением отзываются о Черных и на Челябинской обувной фабрике:
— Человек он добросовестный, старательный. И с дисциплиной у него все в порядке. А что было раньше, зачем вспоминать?
Может, и действительно, не надо было рассказывать эту историю? Экая невидаль — человек исправился! Не он первый, не он последний.
И все-таки я решила написать. Надо, чтобы пример Ивана Черных, поборовшего в себе страшный порок, нашедшего в себе силы снова стать человеком, послужил уроком для тех, кто еще не опомнился и катится в пропасть по наклонной.
И хотя в сорок лет трудно все начинать сначала, верю, что постучит счастье и к Ивану, и будет у него семья…
Сидит передо мной человек в отглаженном сером костюме. И просит, чтобы от его имени сказала я спасибо всем, кто помог ему и вовремя поддержал. Это — Августа Тихоновна Рубцова, Яков Израилевич Гурвич, Иван Васильевич Шильников.
Выполняя его просьбу, хочу сказать:
— Спасибо вам, люди! Спасибо за ваши добрые сердца и за то, что теперь твердо убежден Иван Черных: самая важная после пекаря — профессия сапожника.
— Сами подумайте, — говорит он, — без обуви человеку никак нельзя…
Желающих послушать этот процесс было много. Люди стояли в проходах, на лестнице, в коридорах.
Заметно волновался судья. За тридцать лет работы ему впервые пришлось рассматривать подобное дело.
В сопровождении конвоиров в зал вошла женщина среднего роста, худощавая, лет сорока. Серый в черную полоску сарафан ладно облегал стройную фигуру. Подсудимая теребила длинные рукава черной шелковой блузки, и вначале казалось, что она ищет своих детей: сына и дочь. Но взгляд ее остановился на одном из мужчин, стоявшем недалеко от окна. По тому, насколько элегантно, со вкусом был одет этот высокий человек, можно было подумать, что он пришел в театр, а не в суд, где ему предстояло выступить в качестве основного свидетеля.
Через пять дней все присутствующие в зале услышали последнее слово подсудимой Валентины Голенко:
— Я виновата, очень виновата, совершив преступление, какое, возможно, никто не совершал. Я убила ребенка и своим преступлением ранила самого близкого мне человека, его семью. Я опозорила свою мать и коллектив, где работала много лет. Сама изуродовала детство и юность моих детей. Никогда не говорила последних слов и не слышала, как их говорят. Мое последнее слово может быть действительно последним и прощальным. Но если вы будете гуманны к моим детям, то сохраните мне жизнь. Верю, что суд вынесет справедливый приговор.
После этих слов, к которым все присутствовавшие в зале остались равнодушными, суду предстояло определить меру наказания.
…Из подъезда дома вышла в котиковой дохе женщина. За ней бежала трехлетняя девочка:
— Те-тя! Те…
