За столом мои родители разговаривали только по-французски. В аристократической среде это повелось еще со времен Фридриха II и считалось признаком хорошего тона. Когда в гости к нам приходили видные родственники, например генералландшафтсдиректор фон Грольман из Силезии, или его сиятельство фон Штокгаузен, или сказочно богатые Хаке из Хакебурга, то в присутствии прислуги или детей немецкий язык вообще не употреблялся, что считалось неоспоримым внешним признаком превосходства «стариков» во всем.
Во время первой мировой войны — когда она началась, мне было девять лет — мы только и слышали что о победах «его достославного величества». Эти слова всегда произносились шепотом, словно из опасения разгневать «его» громким словом.
Мои родители и их гости были настолько уверены в непобедимости прусско-германской армии, что ее полное поражение казалось им просто непостижимым. В нескончаемых спорах задним числом обсуждались всяческие «если бы» да «кабы». Но никакие рассуждения не могли рассеять застарелых иллюзий о блеске и нетленности кайзеровской Германии. Все разговоры неизменно приводили к выводу о том, что, собственно говоря, война «должна была быть выиграна». Никто не желал окончательно смириться с крахом, каждый по-прежнему шепотом произносил слова «его величество», ибо дворянство не сомневалось: настанет день и «он» в ослепительном блеске и сверкании славы проедет на белом коне через Бранден-бургские ворота.
Фридрих Эберт решительно отвергался в качество главы германского государства. И все-таки именно он произнес слова, сразу «прояснившие» всю ситуацию. 11 декабря 1918 года у тех же Бранденбургских ворот, обращаясь к войскам, вернувшимся с фронта, Эберт воскликнул:
«Радостно мы приветствуем вас на родной земле! Враг вас не одолел!»
Таким образом, мнение дворянства, будто кайзеровская армия не была разгромлена на полях сражений, оказалось возведенным в государственную доктрину. Так возникла легенда об «ударе кинжалом в спину».
Потомственный гвардейский офицер, мой отец ни за что не желал признать республику. «Этот Эберт» мог еще, чего доброго, произвести его, королевско-прусского полковника, в республиканские генералы! Такая перспектива вызывала в нем полное негодование, и он предпочел уйти в отставку. Монархисты до мозга костей, мой отец, мои родные, все высшее офицерство испытывали отвращение к «красному болоту», ненавидели «политическую чернь», собственноручно подписавшую позорный Версальский договор.
Ненавидеть слово «Версаль» научили и меня. До того я ни разу не был в Версале и даже не знал в точности, в чем суть Версальского договора, но я твердо усвоил: «красные», «кинжал в спину» и «Версаль» — синонимы и отпрыск рода фон Браухичей обязан презирать все это!
Вся аристократия исходила бешенством по поводу «бесчестных условий мира», никто не чувствовал своей вины за войну, вины, возложенной на Германию 231-й статьей Версальского договора. Особенно сильное волнение вызвано сокращение численности армии до 100 тысяч человек и расформирование кайзеровского генерального штаба.
Все же генерал-полковник фон Сект, главный начальник рейхсвера, поддерживал в офицерском корпусе традиционный приоритет аристократии. Этот генерал был из-вестен своими монархическими настроениями и высоко ценился в кругах знати. Не случайно в 1921 году процент офицеров-дворян рейхсвера был больше, чем в кайзеровской армии 1913 года. Кроме того, любая армейская рота, батарея или эскадрон должны были поддерживать традиции какого-либо из расформированных кайзеровских полков. Все это воспринималось в моем отчем доме с глубоким удовлетворением и считалось заслугой генерала Секта. Но многие никак не могли ему простить, что он «с открытой душой» признал «красную» Веймарскую республику в качестве германского государства. В этом усматривалось предательство «старых идеалов». Во всяком случае, поведение Секта считалось спорным и не вполне понятным. Вероятно, потому его и прозвали «сфинксом».
Однако «его величество» в Германию не вернулся. Помню, когда мне было уже пятнадцать лет, газеты сообщали, что кайзер все еще живет в Доорне и… рубит дрова. Ребята на улице подтрунивали над моей заветной мечтой о том, что, мол, наступит день, когда все станет снова, как встарь. Я недоумевал, почему же они смеются надо мной? Я только лишь повторял слова чопорных и достойных гостей, приходивших к нам на семейные торжества, «солидных и положительных» офицеров в отставке. По праздникам они носили какие-то редкостные ордена, подвешенные к широким планкам.
