За столом царило всеобщее веселье, разговоры почти сплошь вертелись вокруг деревенских сплетен. Так мы заговорили про охотничий домик руководителя «Гитлерюгенд» Бальдура фон Шираха. Домик этот стоял на горном склоне, всего в нескольких сотнях метров от отеля Бракенхофера. Обычно там жили только жена и дети фон Шираха. По всей округе шли толки о любовных похождениях этой вельможной дамы. Стали беседовать о ней и мы, не обращая внимания на ее горничную, сидевшую за нашим столом.
Утром, когда мы завтракали в последний раз, собираясь тотчас же двинуться в путь, в трактир ворвалась разъяренная как фурия и красная как рак фрау фон Ширах. Она подбежала ко мне и принялась угощать меня пощечинами, приговаривая, что вот, мол, горничная доложила ей о моих непочтительных замечаниях по ее адресу. Я в ярости вскочил с места и попытался ухватить ее за руку, но, словно взбесившись, она вырвалась и так же внезапно исчезла, оставив всех нас в состоянии необыкновенного возбуждения…
В тот же день я прибыл в Берлин. Утром, когда я выходил из своего дома, к нему подкатила служебная машина молодежной организации «Гитлерюгенд», из нее вышел адъютант и попросил меня принять рейхеюгендфюрера для короткого разговора. Мне очень хотелось внести ясность в это неприятное дело, и я сказал, что буду ждать его у себя. Немного спустя в коридоре раздался громкий топот, дверь распахнулась, и в комнату вошел Ширах, сопровождаемый пятью эсэсовцами. Он подошел ко мне вплотную и рявкнул: «Вы подлая сволочь!»
Мгновенно, с присущей автогонщику молниеносной реакцией я влепил ему пощечину. Тогда он вытащил из кармана пальто собачью плетку и принялся меня стегать.
Одновременно его спутники потянулись за пистолетами. Тут мой брат, стоявший за моей спиной, резко рванул меня на себя и выволок из комнаты. Вся эта сценка разыгралась в несколько секунд. Точно привидения, незваные гости быстро покинули мою квартиру. Брат уложил меня на постель и начал прикладывать примочки на кровоподтеки. Потом мы услышали крики и сильный стук. Это была наша мать. Ошарашенные всей этой кутерьмой, мы совершенно забыли про нее. Оказалось, что, прежде чем напасть на меня, эсэсовцы заперли ее в одной из комнат и забрали ключ. Мы нашли его в конверте, который налетчики, уходя из дома, бросили у парадной двери.
Мы освободили нашу переволновавшуюся маму и стали советоваться, как быть дальше. Как вообще вести себя в подобном случае? Обратиться в полицию? Или ответить тем же — напасть на Шираха и избить его? Было нелегко решиться на что-нибудь.
Я отправился к старому знакомому нашей семьи, бывшему генералу. Узнав о происшедшем, он нахмурился. Его представления о чести подсказывали один-единственный выход: стреляться на пистолетах! Мне это показалось довольно старомодным, особенно ввиду откровенно бандитского характера нападения. Да и кто бы осмелился вызвать на дуэль столь важное лицо? После долгих раздумий я обратился к одному из своих друзей по службе в рейхсвере, адвокату д-ру фон Биркхану с просьбой передать фон Шираху мой вызов. Немного подумав, Биркхан согласился. Каково же было мое удивление, когда, вернувшись, он заявил, что вызов отклонен. Бальдур фон Ширах струсил!
Это мне придало храбрости, и я подал в суд жалобу, требуя компенсации за телесные повреждения, нарушение домашнего покоя и коварное нападение. Суд принял мой иск и назначил дату его рассмотрения.
Но прежде чем дело дошло до публичного процесса, меня внезапно вызвали в Имперскую канцелярию, где обергруппенфюрер СА Брюкнер, один из адъютантов Адольфа Гитлера, предложил мне пойти на прием к имперскому министру юстиции д-ру Гюртнеру. Мы беседовали с ним около часа, и мне пришлось пойти на компромисс. Министр заверил меня, что я получу от Шираха письменное извинение. Гестапо расследовало эту историю: по словам горничной и других участников разговора в трактире, речь шла о замечании, сделанном не мною, а моим братом. Министр попросил меня никого не информировать об этой истории, но слухи о ней уже давно и широко распространились. Меня отнюдь не обрадовала полученная из Парижа газета с поистине сенсационным заголовком: «Автогонщик дал пощечину руководителю имперской молодежи».
В немецких газетах я ничего об этом инциденте не прочитал. Пресса не сообщила о нем ни слова. Никому не хотелось портить отношения с Ширахом. Представители «хорошего общества» сочли благоразумным временно не приглашать меня в свой круг. Я со своей стороны был совершенно бессилен, даже не мог никому объяснить, что причиной всему — недоразумение: министр юстиции приговорил меня к молчанию. Но хоть я и чувствовал себя ущемленным, мое беспокойство по этому поводу быстро улеглось. Я твердо знал — еще несколько побед на международных гоночных трассах, и приглашения в роскошные салоны вновь посыплются в мой почтовый ящик.
Все мои мысли опять сосредоточились на предстоявшем спортивном сезоне.
