Выходило, что и я оказался в тележке Гитлера. Разве я не просил у него денег на гоночные машины? Разве он не дал их нам? В труднейших состязаниях мы добивались замечательных побед, нас приветствовали во всех странах, и всем нам не верилось, будто Гитлер собирается развязать войну. Не хотел в это верить и я! В конце концов я был гонщиком, а не политиком.
«Я хочу продолжать заниматься своим делом, хочу выступать на гонках. Больше ничего мне не надо. К тому же нельзя принимать все на свете всерьез. Сперва посмотрим, сумеете ли вы договориться с нашим правительством. Может быть, завтра мы все-таки отправимся в Ноттингэм. Все возможно! И тогда перед закрытием сезона я вновь «попляшу» на крутых поворотах. Ведь ты знаешь, как я люблю эту трассу… Затем настанет октябрь, и мы поедем в Мюнхен, повеселимся, попьем пивка, поедим жареного мясца. Начнется время отпуска, сулящего мне все радости жизни. Ты обязательно должен быть со мной. Мы с тобой станем грозой всех мюнхенских кабатчиков, перевернем весь город вверх ногами. Ну как — согласен?»
Он промолчал…
Но все получилось по-другому. Туманной ночью наши машины поспешно взгромоздили на грузовики и кратчайшим путем перебросили к Ламаншу для отправки на континент. Мы поняли, что наш внезапный отъезд — это демонстрация против англичан.
Когда в предотъездной сутолоке я пожимал руку Руди Цента, его обычно веселое лицо было суровым. «Вот видишь, — сказал он, — твои нацисты давно уже впрягли спорт в политическую повозку. Но вам, гонщикам, конечно, приходится закрывать на это глаза и без звука покоряться приказам вашего министра иностранных дел. Счастливого тебе пути! Поклонись Мюнхену и… оставайся оптимистом! До скорого свидания, Манфред!»
Из-за недоверия к англичанам на каждый грузовик поставили по большой канистре с высокосортным бензином, чтобы в случае надобности идти своим ходом. При малейшей неосторожности машины могли загореться и стать, так сказать, первыми символическими факелами новой войны…
Но все обошлось, и наутро мы благополучно высадились в Голландии.
Никогда в жизни, плывя вверх по Рейну, я не видел так мало машин на его берегах, как в этот раз. Казалось, Германия вымерла. Угрозы Гитлера начать войну нагнали на всех немцев смертельный страх. Люди отупели от многолетнего барабанного боя. Все выжидали.
Но вот было заключено Мюнхенское соглашение. Подписанное в ущерб чехословацкому народу, оно вроде бы устранило непосредственную опасность войны[24]. Королевский автоклуб Англии, желая наверстать упущенное, сразу же возобновил переговоры о гонках на «Большой приз». В середине октября мы снова всем гамузом отправились из Штутгарта в Англию. В день гонок флаг со свастикой мирно развевался рядом с «юньон-джэк», французским «триколором»[25] и итальянским знаменем с фашистским пучком ликторских розог. В последний день тренировок его королевское высочество герцог Кентский, младший брат короля, приехал посмотреть на нас, как бы подчеркнув спортивную беспристрастность англичан. Дик Симэн удостоился чести представить нас высокопоставленному гостю.
К сожалению, уже в начале первых «пристрелочных» заездов со мной случилась неприятность. Распахнув перед Симэном выездные ворота парка, я вскочил на подножку его машины, чтобы проехать метров полтораста через лужайку к старту. Симэн пронесся на большом газу по ухабам и рытвинам, затем резко рванул руль, я не удержался, пулей отлетел в сторону и, перекувырнувшись несколько раз, распластался на земле. Результат: три или четыре кровоизлияния в бедре и левом предплечье и перелом мизинца на левой руке. Это сильно подорвало мою «форму», а извинения Симэна за «шалость», конечно, не помогли мне.
В день гонок, 22 октября 1938 года, герцог Кентский в присутствии многотысячной толпы дал старт последнему состязанию года. Всем его участникам, кроме Нуволари, который от начала и до конца шел первым, крупно не повезло. На двадцатом кругу пробило масляный бак одного из «альфа-ромео», и добрая сотня метров маршрута покрылась липким слоем. Руди Хассе и швейцарец Кауц на машинах «ауто-унион» влетели из-за этого в кювет. Англичанин Симэн, который хотел выиграть любой ценой, тоже соскользнул с шоссе. Нуволари, Лангу и мне каким-то чудом удалось выйти из скольжения. Понятно, что из-за полученных травм я чувствовал себя на этой «скачке с препятствиями» вдвойне скованным. На 60-м кругу камнем разбило ветровое стекло Германа Ланга, ревущий поток встречного воздуха ослеплял его, идти на 270 километрах в час стало невозможно, и он сбавил темп. Машина Боймера, младшего из команды «Мерседес», загорелась из-за неисправности в выхлопе. И все в том же духе. В конце концов победил Нуволари на «ауто-унион»; Ланг, Симэн и я — все на «мерседесах» — заняли остальные места. Этим неудачным состязанием и окончился сезон 1938 года.
