Там же лежали переписанные на листки выдержки из докладных записок сотрудников Научно-исследовательского института геологии Арктики.
На одном листке читает:
«В районах севера Сибири установлены и прослежены на сотни километров нефтеносные свиты. В отдельных скважинах получены промышленные притоки нефти и горючего газа».
На другом:
«Многие начатые бурением глубокие скважины ликвидированы. Проектных глубин не достигли. Геологические и разведочные работы брошены незаконченными. Созданные за последние 10—15 лет на ранее совершенно не освоенной территории базы ликвидируются. Таким образом, огромные материальные ценности, в том числе большой жилищный фонд, стоимостью, вероятно, в несколько сотен миллионов рублей, будут утрачены».
Фабула сценария завязывалась так: группа из одиннадцати геологоразведчиков заброшена в глубокую тайгу. Осень. Непроходимые болота. Найдены убедительные показания нефти. Необходимо бурить. Но средств для разработки нет. Ждут технику. Она застряла где-то в пути. Ожидание превращается в пытку.
Сергей Кузьмич Буров доверил Красновидову любопытные сведения, касающиеся доцента одного волжского университета Каширкина, занимающегося изучением палеолита Сибири. Адресуясь к Тюменскому управлению геологии, вышеозначенный предостерегал:
«Собираюсь доказать, что ваше управление зря тратит государственные деньги на поиски нефти, ее севернее шестидесятой параллели быть не может. Это неопровержимо».
И в сюжете сценария появляется прототип Каширкина. Невежда с кандидатским дипломом.
В разведпартию прибывает наконец караван тягачей, доставивший оборудование для буровой. Он высаживает и Каширкина, который заявился с тем, чтобы очно развенчать зарвавшихся фантазеров и свернуть дальнейшие поиски. Общего языка с ребятами не находит, ведет себя вызывающе. Ребята не робкого десятка: «Мы таких не выгоняем, они сами уходят».
В остром споре на тему добычи и транспортировки нефти в сибирских условиях начальник партии превосходит кандидата наук и в знаниях и в опыте, он лучше осведомлен, как нефть искать, как бурить и транспортировать. Кандидат, как любит выражаться один из персонажей — радист, расшифрован, но хорохорится, угрожает.
На столе у Красновидова протокол заседания партийного актива крутогорского горкома партии. Заключительные слова первого секретаря:
«В открытии крупных запасов нефти мы не сомневаемся, и это, нам кажется, дело месяцев. Если оснащение, организация доставки улучшатся, открытие будет сделано быстрее. Партия и Центральный Комитет нам в этом всемерно помогают».
Слова, подсказывающие финальную сцену. Красновидова не смущало, что она прозвучит агиткой, исполненной пафоса торжества открытия великой стройки коммунизма. Жанр агитки он высоко ценил за политическую сущность, неоднократно ратовал в своих газетных статьях за его возрождение.
Когда-то, вспоминалось ему, агитплакат «ПАПА, УБЕЙ НЕМЦА» воспринимался сильнее любого приказа. Плакат средствами художественного языка, преисполненного человечности и гуманизма, вдохновлял, призывал к действию. Боец смотрел на этот плакат, как на святыню. И шел в бой с удвоенной верой и силой.
Красновидова не пугала в финале плакатность языка, силой актерского мастерства он во что бы то ни стало добьется должного воздействия. Его как постановщика такое решение финала и грело и мобилизовывало. А значит, согреет и мобилизует зрителя; если это высокохудожественно, закон взаимосвязи будет соблюден.
За месяц до премьеры Лежнев заменил в «Оленьих тропах» студийца Лукьянова Романом Изюмовым. Тот не тянул роль, ответственность за выпуск спектакля заставила пойти на крайнюю меру. Лукьянов был переведен во второй состав.
Актер яркой индивидуальности, волевой, органичный, Изюмов увидел пьесу несколько с другой стороны и роль повел точнее и, в общем-то, проще, чем она была задумана постановщиком. Лежневу пришлось посторониться.
— Ну-у, я тебе скажу, — делился Лежнев с Красновидовым, — Изюмов далеко пойдет. Смачный парень. — И съехидничал: — Я теперь перепрыгну твою «Искру».
Красновидов ехидства не понял, наоборот, искренне обрадовался.
