Кончили писать, Дыма стал отирать пот со лба и вдруг остановился с разинутым ртом. Матвей тоже оглянулся, – и у него как-то приятно замерло сердце.
В комнате стояла старая барыня, в поношенной, но видно, что когда-то шелковой мантилье, в старой шляпке с желтыми цветами и с сумочкой на руке. Кроме того, на ленточке она держала небольшую белую собачку, которая поворачивалась во все стороны и нюхала воздух.
– Наша, – шепнул Дыма Матвею.
И действительно, барыня села у двери на стул, отдышалась немного и сказала с первого слова:
– Проклятая сторона, проклятый город, проклятые люди. Ну, скажите, пожалуйста, зачем вы сюда приехали?
Наши очень обрадовались родной речи, кинулись к барыне и чуть не столкнулись головами, целуя у нее руку.
Барыне, видно, это понравилось. Она сидела на стуле, не отнимала руки и глядела на лозищан, жалостно кивая головой.
– Подольские или из Волыни?
– Из Лозищей, милостивая госпожа.
– Из Лозищей! Прекрасно! А куда же это бог несет?
– В Миннесоте есть наши.
– Миннесота! Знаю, знаю. Болото, лес, мошка, лесные пожары и, кажется, индейцы… Ай, люди, люди! И что вам только понадобилось в этой Америке? Жили бы в своих Лозищах…
«Оно, может, и правда», – подумал Матвей. А Дыма ответил:
– Рыба ищет где глубже, а человек – где лучше.
– Так… от этого-то рыба попадает в невод, а люди в Америку… Это очень глупо. А впрочем, это не мое дело. А где же тут сам хозяин?.. Да, вот и Берко.
– Мистер Борк, – поправил еврей, входя в комнату.
– А, мистер Берко, – сказала барыня, и лозищане заметили, что она немного рассердилась. – Скажите, пожалуйста, я и забыла! А впрочем, ваша правда, ясновельможный мистер Борк! В этой проклятой стороне все мистеры, и уже не отличишь ни жида, ни хлопа, ни барина… Вот и эти (она указала на лозищан) снимут завтра свои свитки, забудут бога и тоже потребуют, чтобы их звать господами…
– Это их дело, всякий здесь устраивает себя, как хочет, – сказал Борк хладнокровно и прибавил, поглаживая бородку: – Чем могу вам служить?
– Твоя правда, – сказала барыня. – В этой Америке никто не должен думать о своем ближнем… Всякий знает только себя, а другие – хоть пропади в этой жизни и в будущей… Ну, так вот я зачем пришла: мне сказали, что у тебя тут есть наша девушка. Или, простите, мистер Борк… Не угодно ли вам позвать сюда молодую приезжую леди из наших крестьянок.
– Ну, а зачем вам мисс Эни?..
– Ты, кажется, сам начинаешь вмешиваться в чужие дела, мистер Берко.
Борк пожал плечами, и через минуту сверху спустилась Анна. Старая барыня надела стеклышки на нос и оглядела девушку с ног до головы. Лозищане тоже взглянули на нее, и им показалось, что барыня должна быть довольна и испуганным лицом Анны, и глазами, в которых дрожали слезы, и крепкой фигурой, и тем, как она мяла рукой конец передника.
– Умеешь ты убирать комнаты? – спросила барыня.
– Умею, – ответила Анна…
– И готовить кушанье?
– Готовила.
– И вымыть белье, и выгладить рубашку, и заправить лампу, потому что я терпеть не могу здешнего газа, и поставить самовар или сварить кофе…
– Так, ваша милость. Умею.
– Ты приехала сюда работать?
– Как же иначе? – ответила девушка совсем тихо.
– Почем я знаю, как иначе?.. Может быть, ты рассчитывала выйти замуж за президента… Только он, моя милая, уже женат…
Две крупные слезы скатились с длинных ресниц Анны и упали на белый передник, который она все переминала в руках. Матвею стало очень жаль девушку, и он сказал:
– Она, ваша милость, сирота… А Дыма прибавил:
– У нее на корабле умер отец.
– Умнее ничего не мог придумать! – сказала барыня спокойно. – Много здесь дураков прилетало, как мухи на мед… Ну, вот что. Мне некогда. Если ты приехала, чтобы работать, то я возьму тебя с завтрашнего дня. Вот этот мистер Борк укажет тебе мой дом… А эти – тебе родня?
– Нет, милостивая пани, но…
И Матвей видел, как испуганный глаз девушки остановился на нем, будто со страхом и вопросом.
– Никаких «но». Я не позволю тебе водить ни любовников, ни там двоюродных братьев. Вперед тебе говорю: я строгая. Из-за того и беру тебя, что не желаю иметь американскую барыню в кухарках. Шведки тоже уже испорчены… Слышишь? Ну, а пока до свидания. А паспорт есть?
– Есть…
– То-то.
Барыня встала, гордо кивнула головой и вышла из помещения.
– Наша! – сказал Матвей и глубоко вздохнул.
– А это, видно, и здесь так же, как и всюду на свете, – прибавил к этому Дыма.
Анна тихонько вытерла слезу концом передника.
Еврей посмотрел на девушку с сожалением и сказал:
– Ну, что вы плачете, мисс Эни! Я вам прямо скажу: это дело не пойдет, и плакать нечего…
– А почему же не пойдет? – возразил Матвей задумчиво, хотя и ему самому казалось, что не стоило ехать в Америку, чтобы попасть к такой строгой барыне. Можно бы, кажется, и пожалеть сироту… А, впрочем, в сердце лозищанина примешивалось к этому чувству другое. «Наша барыня, наша, – говорил он себе, – даром что строгая, зато своя и не даст девушке ни пропасть, ни избаловаться…»
– Ну, почему же не идет? – повторил он свой вопрос.
