– Чистая правда, – сказал Матвей с убеждением. – Слышишь, Анна?
Девушка с некоторым удивлением посмотрела на Матвея и покраснела еще больше. Ей казалось, что хотя, конечно, Джон еврей и сидит немного дерзко, но что говорить так в глаза не следует…
– Да, все здесь перемешалось, как на Лысой горе, – продолжала барыня, – правду говорит один мой знакомый; этот новый свет как будто сорвался с петель и летит в преисподнюю…
– И это святая правда, – подтвердил Матвей.
– Я вижу, что ты человек разумный, – сказала барыня снисходительно, – и понимаешь это… То ли, сам скажи, у нас?.. Старый наш свет стоит себе спокойно…, люди знают свое место… жид так жид, мужик так мужик, а барин так барин. Всякий смиренно понимает, кому что назначено от господа… Люди живут и славят бога…
– Ну, эту историю надо когда-нибудь кончить, – сказал Джон, поднимаясь.
– Ах, извините, мистер Джон, – усмехнулась барыня. – Ну, что ж, моя милая, надо и в самом деле кончать. Я возьму тебя, если сойдемся в цене… Только вперед предупреждаю, чтобы ты знала: я люблю все делать по-своему, как у нас, а не по-здешнему.
– Это и всего лучше, – вставил Матвей.
– Я за тебя отвечаю перед людьми и перед богом. По воскресеньям мы станем вместе ходить в храм божий, а на эти митинги и балы – ни ногой.
– Слушай барыню, Анна, – сказал Матвей. – Барыня тебя худому не научит… И уж она не обидит сироту.
– Пятнадцать долларов в месяц считается здесь совсем низкой платой, – сказал Джон, глядя на часы, – пятнадцать долларов, отдельная комната и свободный день в неделю.
Барыня, все так же спокойно продолжая вязанье, кинула на Джона уничтожающий взгляд и сказала Анне:
– Знаешь ты, что значит доллар?
– А это два рубля, милостивая госпожа, – ответил за Анну Матвей.
– Ты служила уже где-нибудь?
– Служила… горничной у г-жи Залесской.
– Сколько получала?
– Шесть рублей.
– Много что-то для нашей стороны, – вздохнула барыня. – В мое время такой платы не знали… А здесь, если хочешь получить тридцать, то поди вот к нему. Он тебе даст тридцать рублей, отдельную комнату и сколько хочешь свободного времени… днем…
Краска опять залила лицо Анны, а барыня, посмотрев на нее поверх очков, прибавила, обращаясь к Матвею:
– Недалеко ходить: на этой же улице живет христианская девушка у еврея. И уже бог благословил их ребеночком.
– Вы же знаете, что они обвенчаны, – сказал Джон сердито.
– Обвенчаны, конечно!.. Кто же их это обвенчал, скажи, пожалуйста?
– Их обвенчали в мэрии, вы знаете.
– Ну, вот видите, – обратилась барыня к Матвею. – Они это называют венчанием…
Матвей с ненавистью взглянул на еврея и сказал:
– Девушка останется у вас.
И потом, посмотрев на Анну, он добавил мягким тоном:
– Она, сударыня, круглая сирота… Грех ее обидеть. Барыня, перебирая спицы, кивнула головой. Между тем Джон, которому очень не понравилось все это, а также и обращение с ним Матвея, надел шляпу и пошел к двери, не говоря ни слова. Матвей увидел, что этот неприятный молодой человек готов уйти без него, и тоже заторопился. Наскоро попрощавшись с Анной и поцеловав у барыни руку, он кинулся к двери, но еще раз остановился.
– А что… извините… я спросил бы у вас?
– Что такое?
– Не найдется ли и мне у вас местечка? За дешевую плату… Может, по двору, в огороде или около лошади? Угла бы я у вас где-нибудь в сарае не пролежал и цену бы взял пустую. А?.. Чтобы только не издохнуть…
– Нет, милый. Какие огороды! Какие лошади! Здесь сенаторы садятся за пять центов в общественный вагон рядом с последним оборванцем…
– Ну, прошу прощения… А где же?..
И, не окончив, Матвей торопливо выбежал на крыльцо, чтобы не потерять из виду Джона.
На крыльце неприятного молодого человека уже не было, но кто-то мелькнул за углом. Матвей побежал туда, хотя ему и показалось, что это в другой стороне. Повернув еще за угол, он догнал шедшего человека, но в этой стороне люди, как и дома, похожи друг на друга. На незнакомце был такой же котелок на голове, такая же тросточка в руках, такая же походка, как и у Джона, но лицо человека, повернувшегося к Матвею, было совсем чужое, удивленное и незнакомое. Матвей остолбенел и провожал взглядом уходившего незнакомца; а на Матвея с обеих сторон улицы глядели занавешенные окна домов, похожих друг на друга, как две капли воды.
Матвей попробовал вернуться. Он еще не понимал хорошенько, что такое с ним случилось, но сердце у него застучало в груди, а потом начало как будто падать. Улица, на которой он стоял, была точь-в-точь такая, как и та, где был дом старой барыни. Только занавески в окнах были опущены на правой стороне, а тени от домов тянулись на левой. Он прошел квартал, постоял у другого угла, оглянулся, вернулся опять и начал тихо удаляться, все оглядываясь, точно его тянуло к месту или на ногах у него были пудовые гири.
А в это время молодого Джона зазрила совесть, что он так невежливо бросил Матвея. Он быстро вернулся, позвонил и довольно сердито попросил выслать Лозинского, потому что ему некогда ждать: время – деньги.
