Немного поговорив еще, Михаил поднялся и пригласил Настю заглянуть к нему, когда будет охота. Потом попрощался со всеми и ушел, ничего не загадывая: «придет», «не придет». Через несколько дней она действительно нанесла ему визит. Проговорили долго и с обоюдным интересом. Михаил даже дал Насте прочесть кое-что, написанное по поводу их знакомства. – «Это все?» – спросила она, передвигая кончиками пальцев несколько уже прочитанных листков туда-сюда. – «Нет, – улыбнулся Михаил, – это малая часть». – «Так дадите мне увидеть остальное?» – «Дам, но только здесь». – «А с собой не дадите?» – «Нет». На том и расстались. Но теперь Настя не шла. Думала, скорей всего, что он в своем авторском раже не выдержит и сам принесет ей бумаги. Конечно, любопытство и ее подталкивало к нему, но она решила настоять на своем, тогда как Михаил решил не допустить ее победы. Стоять на своем ему теперь было совсем не сложно. Вероятно, как и ей.
Вскоре все подтвердилось. Татьяна Анатольевна, столкнувшись с Михаилом в скверике перед институтом, спросила, чего он больше не заходит, добавив: «В прошлый раз, сказав, что идет к вам, Настя предупредила, что пробудет не долго, всего минут десять. А сама проговорила с вами два часа».
Он поблагодарил Таню. Она дала ему ценные недостающие сведения. Недостающие для того, чтобы сделать безошибочный вывод: Анастасия опять позволяет себе небрежность по отношению к нему, на сей раз, правда, за спиной. «Всего на десять минут», – воспроизвел про себя Михаил голосом Анастасии – немного странным голосом, в котором среди низких нот внезапно прорывались высокие, даже немного визгливые. – «А голос не обманывает насчет сущности человека и его искренности – напомнил самому себе Михаил. Подобное явление, но в куда худшем варианте, было особенно присуще голосу Титова-Обскурова, которому почти ни в чем нельзя было безоговорочно верить, хотя тот был и наблюдателен, и умен. Много позже Михаил нашел прямое подтверждение своей уверенности в правоте на этот счет не у кого-нибудь, а у самой Елены Петровны Блаватской – уж ей-то точно было известно, что фальшь в вибрациях, исходящих из человеческого голоса, говорит о фальши его нутра. И пусть у Насти в голосе это сквозило не всегда, но это не умаляло уверенности Михаила в том, что там далеко не все настолько благополучно, как ей кажется и в первую очередь неблагополучно для нее самой. А ведь она вполне искренне признавалась ему, что больших грехов за собой не знает. Ну что ж – прекрасное чувство, создающее комфортные условия для пребывания на этом свете ВНУТРИ СЕБЯ. Оставалось пожелать Насте только одного – чтобы это чувство не испарилось. Может, тогда и Наверху ее признают праведницей. Но пока в этом можно было сомневаться. Впрочем, для таких сомнений у Михаила становилось все меньше и меньше времени.
По всем признакам борьба с институтским начальством вступила в заключительную фазу. По этой причине интерес к явлению по имени «Анастасия» отодвинулся далеко на задний план.
Михаила уже много лет занимало: почему, когда человек способен принести пользу обществу и даже делает это, официальная власть относится к нему как минимум с серьезным недоверием, а обычно – попросту враждебно, ставя всевозможные препятствия на его пути и последовательно изживая из той сферы, где он себя последовательно хорошо проявил, в то время, как та же власть всемерно поддерживает бесполезных по существу людей, не наделенных никакими творческими способностями и не стремящихся что-то создать, если они выглядят лояльно настроенными к власти и всегда готовы быть ее осведомителями или провокаторами. Таким она оказывает благодеяние почти в любом случае.
Советская власть в этом смысле принципиально не отличалась ни от какой другой, просто в ней описанная практика осуществлялась особенно последовательно, а лучше сказать – почти неукоснительно. Почему она сажала в тюрьмы и губила таких творцов как Николай Иванович Вавилов, Андрей Николаевич Туполев, Сергей Павлович Королев, Владимир Николаевич Мясищев и множество других очень известных и неизвестных Кондратенко, Лангемаков, а обласкивала, награждала и выдвигала на руководящие должности доносчиков, лжецов, плагиаторов, профанаторов, но непременно льстивых демагогов и организаторов собственного успеха по алгоритмам, соответствующим социальной моде? Академик Лысенко среди этих последних казался едва ли не главной и уже символической фигурой, но на самом деле он не был ни главной, ни наиболее известной фигурой среди них. Разве Ворошилов и Буденный для советского общества значили меньше Лысенко или были менее известны, чем он, а ничтожества типа Жданова обладали меньшими возможностями и властью, чем любимый академик Сталина и Хрущева? Само явление такого рода было слишком масштабным и слишком систематичным по частоте встречаемости, чтобы не почувствовать за ним, в его основе, совершенно определенной закономерности, социального принципа, если угодно, то и внутрипородного приоритета.
