Когда Настасья Дмитриевна прочла последние слова, она как-то странно простонала и медленно опустила голову, точно приговоренная к смерти.
Настасья Дмитриевна долго еще не могла прийти в себя от изумления и горя и сидела, опустив голову, перед раскрытым дневником Ольги, не зная, на что решиться, что предпринять; часы в соседней комнате пробили десять, одиннадцать, двенадцать, а Настасья Дмитриевна по-прежнему была в кресле и тупо глядела перед собой; в голове ее был какой-то сумбур, на сердце — тяжело; она чувствовала очень ясно, что случилось нечто чрезвычайное, нечто такое позорное для «дома Стрекаловых», о чем она никогда и подумать не смела. Голова ее не могла переварить мысли, чтобы дочь ее, Ольга Стрекалова, решилась идти одна к мужчине — и к кому еще! Нет, это что-то ужасное!
Легкий стук подъехавшей кареты вывел ее из томительного состояния; в зале послышались голоса; она встрепенулась точно после сна, и взгляд ее упал на злополучную страницу, исписанную изящным Ольгиным почерком. Она прикоснулась к альбому с каким-то чувством гадливости, точно этот хорошенький альбом содержал в себе проказу, и, сложивши его, отправилась к мужу в кабинет.
— Настенька, что с тобой, друг мой? — испуганно подбежал к ней Николай Николаевич. — Ты бледна как полотно. Здорова ли ты? Я только что хотел зайти к тебе.
— Возьми и читай!
Она протянула альбом и как-то торжественно отступила назад. Николай Николаевич повернул раза два хорошенький альбом и, казалось, ничего не понимал.
— Это чей альбом?
— Ольгин. Прочти последнюю страницу.
Стрекалов испуганно развернул книжечку, прочел последние слова, как-то тупо взглянул на жену и страшно побледнел.
— Это кто же писал? — выговорил он наконец каким-то подавленным голосом.
— Ольга! — тихо отвечала Настасья Дмитриевна.
— Что ты сказала?
— Ольга, сказала я.
— Она?! Она была у Черемисова?!
— Была.
Николай Николаевич снова взглянул на Настасью Дмитриевну, но на этот раз так, что Стрекалова испугалась: лицо Николая Николаевича стало злым, жестоким, губы дрожали.
— Позови ее сюда! — сказал Стрекалов.
— Что ты намерен делать, Николай? Скажи мне, успокойся, мой милый друг.
Настасья Дмитриевна подошла было к нему, чтобы, по обыкновению, обнять мужа и поцеловать его, но он грубо отвел ее рукой.
— Ты во всем и всегда одна и та же; всегда обязанности на первом плане, а чувство… ты его, кажется, не знаешь! — вырвалось у Стрекалова в первый раз во время его супружеской жизни.
Настасья Дмитриевна взглянула на мужа с упреком, но ни слова не ответила.
— Успокоиться? Это легко сказать, а не сделать. Иметь дочь, которая бегает к мужчине, и успокоиться? — усмехнулся Стрекалов.
— Что ты говоришь, бог с тобой!
— Позови ее сюда! — повторил Стрекалов.
Настасья Дмитриевна молча повиновалась.
Когда Ольга, вернувшись из театра, поднялась в свою комнату и увидела, что в письменном столе открыт ящик и альбома нет, она сразу поняла, кто взял альбом, и едкая улыбка скользнула по ее губам. Ее нравственное чувство было глубоко оскорблено этим воровством чужой тайны, и Ольга первый раз в жизни подумала о матери с недобрым чувством. Бледная, плотно сжав свои губы, присела она, не раздеваясь, к столу и чего-то ждала; в ее глазах, в ее строгом, даже суровом профиле, во всей ее фигуре видна была решимость постоять за себя: она не выронила ни одной слезинки и только изредка поворачивала голову к двери.
— Чего же долго не зовут меня на казнь? — тихо промолвила девушка и закрыла глаза, точно собиралась с мыслями.
— Ольга! — тихо прозвучал голос Настасьи Дмитриевны за дверью.
— Иду! — отвечала Ольга, быстро поднялась с кресла, твердыми шагами вышла из комнаты и пошла за матерью по коридору.
Они между собой не проронили ни слова; Стрекалова точно нарочно ускоряла шаги и не оборачивалась; так они дошли до кабинета и остановились.
— Ольга! — повернулась к ней мать. — Вина твоя слишком тяжка. Раскаиваешься ли ты по крайней мере?
Ольга взглянула как-то странно на мать, пожала плечами и заметила:
— Идемте!
Настасья Дмитриевна глубоко вздохнула и отворила дверь. Обе вошли в кабинет; Стрекалова села, а Ольга, сделав несколько шагов, остановилась.
— Подойди сюда! — проговорил Стрекалов. Ольга сделала еще несколько шагов.
— Поближе подойди!
Ольга еще подвинулась. Стрекалов взглянул ей в глаза и быстро отвернулся. Прошло несколько секунд в томительном молчании. Вся эта обстановка какого-то судилища, в котором Ольга была подсудимой, производила на нее тяжелое, гнетущее впечатление.
«Что они хотят делать? Какое я совершила преступление?» — подумала Ольга, взглянув на разгневанное лицо отца.
— Ольга! — тихо заговорил Николай Николаевич, указывая на дневник, — кем писаны эти строки?
— Мною, — твердо ответила Ольга.
Стрекалова передернуло. Он не ждал такого решительного, твердого тона.
— Была ты… ты ходила к Черемисову? — спросил он каким-то подавленным голосом.
— Была.
— И ты так хладнокровно об этом говоришь? — вдруг вскрикнул точно бешеный Николай Николаевич. — Ты не чувствуешь, что виновата, ты не просишь прощения… ты…
