«Вчера, любезный брат Павел Андреевич, получил твое письмо, извещающее о намерении Мухина подать мой вексель в десять тысяч ко взысканию; прошу тебя во что бы то ни стало уговорить Мухина подождать, а если эта свинья останется к твоим речам глуха, чего я весьма опасаюсь, то — coûte que coûte[4] — постарайся достать сколько-нибудь денег, чтобы заткнуть эту ненасытную глотку. У вас в Москве достать денег легче, а здесь я по уши в долгах; ради бога похлопочи, так как иначе — в случае описи Новоселья — скандалу обрадуются мои здешние враги, и будет неладно. А дела мои, я сильно надеюсь, поправятся, когда меня выберут в председатели; а что выберут, в этом почти не сомневаюсь, ибо с нашими олухами ладить не трудно, особливо если кормишь их до отвалу, хотя, знаю, они же меня и ругают. Тем не менее эти болваны у меня в руках, и я стукаю их лбы друг о дружку таким незаметным образом, что в конце концов они ко мне же идут лечить свои шишки. Больше всех интригует Стрекалов; он подобрал серию наших бородатых банкиров, но полагаю, что если навострить старого осла князя Вяткина (личного его врага), то Стрекалов с банкирами провалятся, как черти в балетах. Наши „народники-демократы“ тоже не опасны: во-первых, их мало, люди без влияния и так звероподобно агитируют в пользу „меньшого брата“, что грязнопольские наши бономы[5] напуганы, полагая, что все их добродетельные жены немедля обстригут волосы и кинутся в объятия этих „смазных сапог“. А в случае чего, можно опять приструнить светлейшего и затем „демократов“ за ушко да на солнышко! Затем остаются крепостники pur sang[6], мечтающие о возвращении вновь рабов и рабынь (особливо последних). Они бредят светлейшим; я имею причины думать, что князь сюда не поедет (хоть в Питере он и не у дел, а все же ближе к солнцу) и всех этих троглодитов заставит подать голос за меня. Voilà où nous en sommes[7]. Поторопись и московские дела поправь, а мы потом в накладе не останемся. Летом свидимся. Поклон жене. Надя вас целует».
— Непременно надо развязаться с этими проклятыми долгами и жить полегче, en bourgeois![8] как и подобает скромному либералу! — мечтал Колосов, подойдя к окну.
Мимо проезжала коляска.
— И не стыдно! — крикнул Колосов, посылая самый любезный воздушный поцелуй. — Мимо едете и не завернете!
Коляска остановилась.
— Не могу, простите… обещал к графу! — проговорил молодой человек из коляски.
Колосов укоризненно покачал головой, словно поступок молодого человека причинял ему кровную обиду.
— Так по крайней мере обедать, mio caro?[9] Молодые стерлядки, sauce piquant…[10]
— Непременно, дорогой Александр Андреич!
Коляска покатилась.
