Этот старикашка, которого не сломили ни лишения (которые он терпел постоянно), ни бездомство, и который во всю свою жизнь на пядь не отступил от своих убеждений и не боялся никого, был, однако же, совершенно в руках старухи кухарки, которой даже слегка и побаивался. И часто, бывало, когда, оживленный своей речью, он, при свете крадущегося дня, бойкой кистью дорисовывал своим друзьям какую-нибудь историческую картину, — Анисья (так звали его кухарку) бесцеремонно прерывала старика:
— Ну, полно, полно… Наболтались! Пора и спать, вишь день на дворе. Марш, молодцы, по домам!
И старик робко умолкал, мигая на Анисью, и, прощаясь с молодыми приятелями, замечал:
— Надо ей покориться. Она меня в тяжелые годы приютила и одна не оставила. Боится, видите ли, что захвораю…
И старика нет на свете. Умер он и перед смертью сошел с ума и в это время сжег все свои рукописи. Хоронили старика молодые друзья и Анисья. Анисья плакала как полоумная и, схоронив своего «ангела-человека», приютилась в богадельне…
А надежды одна за другою подкашивались, В обществе изменилось настроение. Мечтатели превращались в практиков. Большинство заговорило о порядке и благочинии; вопросы совести стали низводить на вопросы «будки»; вопросы науки — на вопросы об узкоколейных дорогах. Литература допевала лебединую песнь воспитательного значения; вместо статей явились уставы, вместо вопросов — проекты коммерческих банков.
Пришлось Глебу на время оставить Петербург.
Прошло два года, каких-то тупых, сонных два года. Опять Глеб в Петербурге. Но много воды утекло в это время. Многих знакомых людей не было; старые профессора смолкли; часть прежней молодежи куда-то скрылась и разбрелась, остальная бросилась на оклады, «клиентов» и предприятия. Литература пережила время разработки банковых и иных уставов. Речь ее стала бессмысленней, хотя и была изукрашена цифрами и выкладками.
Кандидатский экзамен сдан. Глеб стоял на распутье. Трудолюбивый, энергичный работник предлагал себя обществу. Как же оно его приняло?
А вот как.
На первых же порах Глеб поступил на завод помощником бухгалтера. Завод большой, рабочих много. «Что же я буду только возиться с цифрами! — подумал Глеб. — Стану-ка вечера отдавать рабочим!» Стал он их учить. Сначала ходило мало, потом больше. Учил он, как умел, просто с желанием быть понятым. Заинтересовались. Заинтересовался и хозяин завода. Пришел в класс и потом насупился.
— Отчего вы своим делом не занимаетесь?
— Занимаюсь.
— Принесите книги.
Посмотрели, книги бухгалтерские исправны.
— Зачем вы уроки даете?
Глеб объяснил. Далось разрешение. Удовлетворились. Видят, рабочие меньше пьянствуют. Дело пошло на лад. Пригласил Глеб знакомого доктора и еще кой-кого. Кажется, всем бы радоваться? Нет. Опять призывают Глеба.
— Отчего вы своим делом не занимаетесь?
— Занимаюсь.
— Покажите книги!
Осмотрели, исправны.
— Но вы рабочих развращаете!
— Чем, помилуйте?
— Вы им объясняете, что выгодно работать на себя.
— Да помилуйте… разве в том, что дважды два…
— Я арифметику знаю и без вас и в доказательство могу сказать вам, сколько вам следует получить жалованья за пятнадцать дней, то есть до первого, так как с этого числа вы свободны.
Не один такой пример припомнился Глебу. Думал он идти прямо и скоро пришел к убеждению, что не всегда прямая линия есть кратчайшее расстояние между двумя точками.
В один из осенних дней, возвратясь с дальнего урока, Глеб нашел у себя письмо с черною печатью. В письме мать уведомляла о смерти отца и звала скорей приехать. Глеб поехал, привез с собой мать и приютил ее. Старуха, на закате жизни, нашла наконец тихий угол, жизнь без брани, побоев и упреков.
Опять уроки, чтение, уроки и жизнь в маленьком приятельском кругу.
А молодая сила рвалась наружу и, казалось, могла бы горы сдвинуть. Да и сдвигались горы в воображении. Каких только картин не рисовала задорная молодость. Каких только мечтаний не лелеялось ею.
Мечты разбивались. Безумец снова шел за ними, опять ускользали они, и он в конце концов оставался без положения, без профессии, без определенных средств к жизни.
И что всего хуже: ни сознания полезности, ни личного счастья — ничего!..
«Хорошо ученым, — размышлял он. — Они замкнутся в кабинете, глядят на мир объективным оком и жизнь кладут в науку. Хорошо писателю, — он внутренний мир свой, свои воззрения высказать может… А наш брат, обыкновенный смертный, человек толпы?.. Что он, если голова работает, не срослась с желудком и не увлеклась окладами?»
А нужные люди в дальнем углу говорили без умолку о водопроводах. Глеб в душе пожелал им всех благ, закрыл глаза и скоро заснул под журчанье будущих фонтанов во всех уездных городах.
После четырех суток езды по железным дорогам, перенесшим Черемисова из петербургских болот в теплые южные степи, дышавшие ароматом свежих сочных трав, рано утром, на пятый день, поезд пришел в Грязнополье.
