— Может, у вас какая другая работа есть? Я рисовать умею, и… готовлю хорошо.
— Да ну-у? — Кузьма Матвеич даже присвистнул от удивления. — Вот и прекрасно, ступайте работать в пионерский лагерь. А здесь всесоюзный журнал. Надеюсь, вы меня поняли?
— Поняла. — Она с сожалением оглядела комнату. — Ладно, пойду. Будьте здоровы.
Уже внизу ее догнал Духов:
— Ну что, не в масть?
— Чего?
— Так, профессиональный жаргон.
— А-а, не в масть, — согласилась Наташа.
— В общем, ты, старуха, не расстраивайся. Машинистки во как нужны! Все на сторону отдаем печатать, такая жизнь. Может, еще выгорит. У тебя в принципе полный ажур. Только вот откровения больше, чем надо, из-за щек вываливается. А это, старуха, чревато. Это на заводе дважды два. А здесь, старуха, своя математика. Не кто ты, а кто за тобой. А за тобой, старушка, пустота. На нее не обопрешься. Ну ладно, заболтался я. Адресок-то брось.
— Чиво-о?
— Меня, между прочим, Костей зовут. Адресок, говорю, на память.
— А ну слиняй!
— Как?
— Слиняй, говорю, крокодил!!!
— Ну, старуха, ты молоток!
И ушла. А что делать? Раз уж выставили, сидеть не будешь.
Наташа встает, подходит к столу Кузьмича, зачем-то листает календарь. Кресло у Кузьмича широкое, сидеть в нем удобно. Приди сейчас Духов, сядь за свой стол, его лицо будет прямо перед ней. Точно так же, как в тот субботний вечер. Вышел из-за фонарного столба и стоит. Наташа даже испугаться не успела. Пальто у Духова модное, ворсистое, воротник поднят. Мороз оглушительный — по нему и валенки в самый раз.
— Ну, с…старуха, с тебя приходится. Велено разыскать и привести на смотрины. Второй вечер ку-у-у-карекую здесь.
— Дай я тебя потрогаю, Духов. Я еще не верю, что ты настоящий.
— Т…трогай б…быстрее, а то начинается оледенение.
И хотя ей очень хотелось подурачиться, сделать вид удивленный, растерянный: дескать, откуда здесь Духов, какие еще «смотрины», — Наташа не выдержала, схватила Духова за вздрагивающие плечи и поцеловала в длинный заиндевевший нос.
— Бедный, замерз.
Духов подвигал плутоватыми глазами. По лицу пробежала невыразительная гримаса, обозначавшая сокращенный вариант улыбки.
— Ценю, д…догадливая.
Наташа подпрыгнула и, не обращая внимания на оторопевших прохожих, принялась лихо отплясывать прямо посредине заснеженной мостовой.
— Симпатичный добрый дух, добрый дух, добрый дух.
Как же все прелестно и неповторимо! Ее вспомнили и даже разыскали и вот теперь ждут ответа.
Ее встретили. Беседовали не более получаса. Дел по горло, не до нее.
Спросили: не передумала ли? Ответила: нет.
Похвалили за искренность. Улыбались, шутили. Посоветовали позвонить завтра. Позвонила.
— Несмотря на мои разумные возражения, вы приняты, — сказал Кузьма Матвеич и повесил трубку.
Была тут и случайность, как принято говорить, рок судьбы, была и закономерность — двести знаков в минуту на машинке, плюс стенография, плюс… А впрочем, кто знает, это могло и показаться.
Они пришли в журнал одновременно: машинистка Наташа Глухова и новый заместитель редактора Максим Углов. Ее встретили восторженно: во-первых, задыхались без машинистки, во-вторых, женщины были устойчивым меньшинством в редакции: приятное пополнение всегда кстати. Его — настороженно: во-первых, о прошлом заме вспоминали не иначе как о мужике «что надо», а во-вторых, внешность была не самой яркой стороной мужского большинства. Исключение не всегда приятно. Ее окрестили Дюймовочкой, его — Кубинцем.
Кубинец огляделся и заметил всех, кроме Дюймовочки. Дюймовочка обернулась и не заметила никого, кроме Кубинца. В его состоянии это было понятно. В ее возрасте объяснимо. Ничего не значащие фразы:
— Здравствуйте.
— Добрый день.
— Вы сменили прическу?
— А у вас другой галстук.
Улыбка неопределенная — улыбка восторженная.
Прошел год. Ей исполнилось двадцать один. Потом еще полгода.
Наташа часто думает о человеке, который сидит за этой тяжелой, со старческим скрипом дверью. Она знает его привычки и даже капризы. Утром он приходит встревоженный и усталый. Темные круги под глазами. Какую-то минуту стоит на пороге, привыкает к кабинету, к тишине. Кивает вместо приветствия.
— Почту, — говорит он негромко.
Папка с письмами ложится на стол. Он не дотронется до нее, пока не услышит ставшее привычным: «Здесь все. Ничего особенного». Взгляд теряет упругость. Обычный утомленный взгляд.
Однажды в ее отсутствие кто-то зашел в кабинет. Гул голосов был тревожным. О чем-то спорили. Прошел час, затем второй. Голоса стихли. Ей показалось странным, что посетитель не ушел. Прошел еще час. Она не выдержала и заглянула в кабинет. Углов сидел один.
Чего она испугалась больше — подавленного вида или чуть приоткрытых глаз, — неважно. Она испугалась.
Знакомый врач оказался под боком, наискосок через улицу. Она кинулась туда не отдавая себе отчета, зачем это делает, как ее поймут.
Услышав ее рассказ, врач недоуменно пожал плечами.
