— Ну как?
Человек вздрогнул:
— Что как?
— Рассказы?
— А… Никак.
— Не понравились? — его голос выдавал волнение.
— Муть, — согласился человек и зевнул.
В вагоне стало душно.
— П…почему м-муть?
Взгляд у человека был сонным, он лениво покосился в его сторону:
— Скучно. Ни уму, ни сердцу. Белиберда какая-то. Черт знает что печатают! — возмутился вдруг человек. Он почувствовал вкус к критике.
— Да бросьте вы! — Желание оборвать человека, обвинить его в невежестве, серости было настолько велико, что Максим даже прикусил губу.
— То есть как бросьте! — не унимался человек. — Да вы прочтите эту муру, а потом защищайте.
— А я читал.
— Плохо, значит, читали, — убежденно заключил человек и отодвинулся к окну.
Человек не был литератором. Это делало его неуязвимым. К человеку не приклеивались ярлыки: ортодокс, ретроград, графоман. Человек был обыкновенным, среднеарифметическим читателем. И то, что он был именно таким, делало доводы Максима беспомощными.
Было что-то унизительное в необходимости доказывать. Но желание оправдаться, поколебать категоричность суждений этого неуютного человека взяло верх. Максим говорил взволнованно, сбивчиво. Объяснял, почему рассказы нужны, что хотел сказать автор. Он обращал внимание на второй план рассказов, который (как ему казалось) был настолько явным, что не заметить его мог разве что равнодушный, тупой человек.
Он рассуждал, а человек слушал, невпопад улыбался редкозубой улыбкой и так же невпопад провожал рассеянным взглядом летящие мимо опоры электропередачи.
Улыбка обнадежила Максима.
— Вы поймите, — он не договорил. Электричка пронзительно засвистела. Дождь стелился по оконному стеклу наискосок. Человек вздрогнул и сказал:
— Погода-то не ахти. Лето прошло, а погоды нет, во как… Н-да…
Максим удрученно пожал плечами и чуть слышно вздохнул:
— Нет погоды, нет.
Домой Максим вернулся разбитый. На дверях прочел записку: «Мама, я у соседей». К нему не обращались, он возвращался поздно. К соседям не пошел — надоели люди. Домой, впрочем, тоже — надоело одиночество. Вышел на улицу. Безлюдно, хорошо. Вроде и на людях, и вроде бы один…
Дворник чистил тротуар. Постоял, посмотрел. Удивительно, настоящий дворник в фартуке, с бляхой — девятнадцатый век.
Дворник заметил его, остановился. Ждал, когда подойдет. Подошел.
— Закурить найдется?
— Найдется.
Закурили.
— На прошлой неделе делаю обход. Смотрю, стоят. Парочка. Она лет тридцати, фигуристая, волос светлый. Ему поменьше года на три, тоже из себя хороший, гладкий. — Дворник уважительно затянулся. — Курево, мое почтение… Ну, думаю, он ли уговаривает, она ли в расстройстве.
Дослушивать не стал. Машинально кивнул и пошел дальше.
Вернулся около двух. Думал, все спят, оказалось, нет. Нина отложила в сторону журнал:
— К кому-то заходил?
— Нет, просто прогулялся. И знаешь, встретил дворника. Настоящего дворника, как в детстве. Хотел поговорить, а потом передумал: вдруг окажется ненастоящим? Жалко. Пусть лучше так. Почему не спишь?
— Жду тебя.
— Что-нибудь случилось?
— Разве для того чтобы ждать мужа, нужны чрезвычайные обстоятельства?
— Ну-ну, не будем ссориться.
— Что происходит, Максим?
— Происходит? Ничего, абсолютно ничего.
— Твоя замкнутость становится нестерпимой.
— А в чем дело?
— Ты еще спрашиваешь! Причины следует выяснять мне.
— У тебя какая-то страсть все драматизировать. Скажи лучше, ты читала мой последний рассказ?
— Рассказ? «Двое»?
— Да, «Двое».
— Читала.
— Ну и как?
— Ты же знаешь, я неспециалист…
— Оставь, специалист, неспециалист. Я спрашиваю твое мнение.
Щелкнул выключатель.
— Почему ты потушила свет?
— Свет? Я полагала, мы будем спать.
— Да, но минуту назад он горел.
— Ненормальный.
— Так все-таки?.. Ты не ответила на мой вопрос.
— Понимаешь… — Нина повернулась на спину. — Я все время ловлю себя на мысли, будто это не твои рассказы. Вот те, первые, помнишь, были твои. А эти? Они в чем-то похожи. Может быть, по настроению, по языку, но все равно не твои.
— При чем тут первые, вторые, десятые? — раздраженно выплеснулось само собой.
— Почему ты кричишь? Что-нибудь произошло?
— Ничего. Еще один обыкновенный человек идет направо, налево, назад. Бесполезно — он заблудился. Это не назовешь даже событием. Обыкновенная жизнь.
— Ты напрасно отчаиваешься. Какой-то поиск формы, сюжета, своей манеры необходим. Это естественно.
— Естественно, — машинально повторил Максим.
— Движение не может быть только по восходящей, тем более в творчестве… Почему ты морщишься, разве я не права?
— Не обращай внимания. Неудачи, если их логически обосновывает даже близкий тебе человек, вряд ли делаются от этого приятней…
— Ты так взволнован, будто кто-то опубликовал критическую статью.
Максим тяжело опустился на тахту:
— Статью… А ведь действительно может быть статья.
