— Главный болен, вы только что вернулись. Больше некому.
— Кроме вас.
— Я просматривал. Да, чуть не забыл. Вчера уходил последним, прочел случайно ваш отчет.
— Вот как? Между прочим, там сбоку довольно внушительная надпись.
— Надпись? Не обратил внимания. А что такое?
— Жаль… «Шувалову В. К. — лично».
— Разве? Приношу извинения. Была такая суматоха, не заметил.
Кропова предупредили: у Луспекаева не надо суетиться. Шувалов собирался зайти к секретарю райкома партии сам, но заболел.
Луспекаев усадил Кропова в глубокое кресло, извинился и тотчас же куда-то ушел. Глеб Кириллович томился вынужденным одиночеством и в сотый раз повторял про себя свои, как ему казалось, несокрушимые доводы.
Наконец Луспекаев вернулся. Предложил Кропову закурить, попросил говорить не так быстро, сел где-то сбоку и в течение всего многословного повествования не проронил ни слова. Когда же Кропов наконец кончил, старательно стряхнул пепел с чистого листа бумаги и, уже не глядя на собеседника, сказал:
— Не понимаю, почему мы должны вмешиваться? У вас есть партийная организация. И потом, этот, как его… — Луспекаев неопределенно подвигал пальцами, — в общем, ваш заместитель… Он ведь прав.
— Как знать! — Глеб Кириллович вытер горячую испарину. — Но методы… Они недопустимы. Углов не посчитал возможным посоветоваться даже с Шуваловым.
— Простите, но это ваше внутреннее дело.
— Шувалов болен, он меня убедительно просил передать вам свое возмущение.
— Товарищ Кропов, это райком партии. Вы видимо, чего-то недопонимаете.
— Напротив. Мы просим прислать комиссию.
— Комиссию?.. — Луспекаев поправил настольную лампу. Теперь свет падал на колени Кропова, задевал правое плечо и половину лица. — Комиссию?.. — еще раз переспросил Луспекаев. — Но зачем? Нам нечего проверять.
— Человек ставит под сомнение работу целого коллектива. «Пламя» — всесоюзный журнал.
— Мы не занимаемся рассмотрением тяжб, товарищ Кропов. Для этого существует суд. У вас есть какие-то доказательства, что Углов написал неправду?
— Нет, то есть я этим не занимался.
— Вот и прекрасно, займитесь. Если, конечно, дело стоит этого. И потом, есть же партийная организация. Углов — коммунист. Нелепо, не разобравшись в сути, апеллировать к нам.
За стеной послышался шум аплодисментов. Луспекаев виновато улыбнулся:
— Простите, мы провожаем старейшего сотрудника на пенсию. Мне надо идти. Рад был познакомиться с вами. У вас есть время, подумайте. И главное, не суетиться. Суета — привилегия неуверенных людей.
Неделю в редакции только и было разговоров, что о внезапной болезни главного. Уже никто не стеснялся говорить, что виноват во всем Углов и его дни в редакции сочтены.
Кропов не просто прочел отчет. Уже к вечеру подробности поездки в Пермь, мотивы, побудившие Максима написать «Историю с продолжением», его сомнения обсуждались в редакции с такой дотошностью, словно ехать в Пермь предстояло каждому по очереди и было важно не упустить самой мельчайшей подробности.
Максим старался не принимать слухов всерьез: когда-то же надоест людям. Хотя подспудно догадывался: кому-то слухи на руку.
Как-то вечером зашел Васюков. Выкурил сигарету, вздохнул:
— Старик, тебе надо объясниться с народом. Редакция, как улей, — все ждут заседания редколлегии. Откуда-то просочилось, будто главный перед болезнью заявил: «Ему придется доказать необходимость своего поступка в присутствии всех, иначе…»
— Что иначе?.. — Максим подошел очень близко к Васюкову. — Договаривай, что иначе?..
Васюков передернул плечами:
— Иначе кранты. Тебе придется уйти. Мы всегда находили общий язык, но сейчас я отказываюсь тебя понимать.
— Ты считаешь, было бы лучше, если бы нам съездил по морде кто-то со стороны?
— А нам и съездили со стороны.
— Редактор никогда бы не допустил моего выступления на страницах нашего журнала.
— Возможно, но он вправе был рассчитывать, что ты хотя бы посоветуешься с ним.
— Я выступил против Тищенко, за профессиональную честность. Я лишь единожды упомянул журнал.
— Почему же, дважды.
— Мне лучше знать, один раз.
— Ты просто забыл. Под статьей стоит подпись: «М. Углов, заместитель главного редактора журнала «Пламя». Как видишь, дважды.
Глеб Кириллович Кропов вот уже десять минут не может унять неприятную дрожь в руках. Он несколько раз принимался ходить по комнате, садился, пробовал писать. Безрезультатно.
Только что Кропову позвонили из партийной комиссии. Он долго не мог сообразить, в чем дело, пока хрипловатый бас не откашлялся и не сказал совершенно отчетливо:
— Вам не кажется странным, когда вопросы, связанные с приемом сотрудников журнала в партию, непонятным образом минуют секретаря организации?
