– Я старался не подавать вида, но больше не могу это пить. Да, воды. Пожалуйста.
Я смеюсь, споласкиваю его чашку и вручаю стакан с водой. Потом сажусь напротив и глазею на него, откусывая от пирожного. Я жду, когда он объяснит, зачем пожаловал, но он не объясняет. Он просто сидит напротив меня и смотрит, как я жую. Я не спрашиваю, потому что мне нравится, когда мы молчим. Лучше нам обоим заткнуться, поскольку все наши разговоры заканчиваются ссорой.
Холдер встает и, не спросив разрешения, проходит в гостиную. Он с любопытством озирается, рассматривает фотографии на стенах. Подойдя ближе, неспешно изучает каждую. Я откидываюсь в кресле и наблюдаю за ним.
Он никогда не суетится, и все его движения кажутся уверенными. Создается впечатление, что все его мысли и поступки педантично спланированы на много дней вперед. Я представляю, как он в своей комнате подбирает и записывает слова на следующий день.
– Твоя мама молодо выглядит, – замечает он.
– Да, она молодая.
– Ты не похожа на нее. Наверное, в отца? – Обернувшись, он смотрит на меня.
– Не знаю, – пожимаю я плечами. – Я не помню его.
Холдер снова поворачивается к фотографиям и проводит пальцем по одной:
– Умер?
Это звучит резковато, и я почти уверена: он знает, что это не так, иначе не спрашивал бы так небрежно.
– Не знаю. Я его не видела с пяти лет.
Холдер возвращается в кухню и снова садится напротив меня:
– И это все? Не будет никакой истории?
– О, история есть. Просто не хочу рассказывать.
Уверена, что история есть… Просто мне она неизвестна. Карен ничего не знает о моей прошлой жизни, и я не считаю нужным вести раскопки. Что такое несколько безвестных лет, когда у меня было тринадцать отличных?
Он снова улыбается, но улыбка немного недоверчивая, а глаза смотрят насмешливо.
– Печенье у тебя вкусное, – хвалит он, умело меняя тему. – Зря ты недооцениваешь свои кулинарные способности.
Что-то пищит, и я вскакиваю и подбегаю к плите. Открываю духовку, но торт еще не готов. Повернувшись, вижу Холдера с моим сотовым в руках.
– Ты получила сообщение. – Он смеется. – Торт отличный.
Я бросаю на столешницу прихватку, потом возвращаюсь на место. Холдер без тени смущения просматривает мои эсэмэски. Мне на это, в общем-то, наплевать, поэтому я не возражаю.
– Я думал, тебе не разрешают пользоваться телефоном, – говорит он. – Или это был просто жалкий предлог, чтобы не дать мне номер?
– Мне действительно не разрешают. На днях мне его подарила лучшая подруга. С него можно только посылать сообщения.
Он поворачивает ко мне дисплей:
– Что это за сообщения, черт возьми? – И он читает: – «Скай, ты прекрасна. Ты, пожалуй, самое совершенное существо во вселенной, и тому, кто с этим не согласится, не поздоровится». – Вопросительно изогнув бровь, он поднимает на меня взгляд, потом вновь смотрит на телефон. – О господи! Они все такие. Только не говори, что сама посылаешь их себе для повышения самооценки.
Я со смехом тянусь через стойку и выхватываю у него мобильник:
– Перестань. Не надо портить кайф.
Он запрокидывает голову и хохочет:
– Бог мой, так и есть? Все эсэмэски от тебя?
– Нет, – обижаюсь я. – От Сикс. Она моя лучшая подруга, которая уехала от меня на край света. Она скучает и не хочет, чтобы я грустила, поэтому каждый день посылает мне что-то приятное. По-моему, очень мило.
– Нет, ты так не думаешь. Ты считаешь их дурацкими и, вероятно, даже не читаешь.
Откуда он знает?
Я кладу телефон и скрещиваю руки на груди.
– У нее самые хорошие побуждения, – возражаю я, по-прежнему не признаваясь себе в том, что эти сообщения страшно меня бесят.
– Они тебе навредят. Смотри, как бы не лопнуть от раздувшегося самомнения! – Холдер берет мой мобильник и вынимает из кармана свой. Прокручивая дисплеи на обоих, набирает на своем несколько цифр. – Придется исправить эту ситуацию, пока тобой не завладела мания величия.
Он возвращает мне телефон, потом набивает что-то в своем и прячет. Мой звякает – эсэмэска. Я смотрю на дисплей и хохочу.
Твое печенье дерьмо. И не такая уж ты хорошенькая.
– Лучше? – игриво спрашивает он. – Гонору поубавилось?
Я со смехом кладу телефон на столешницу, потом встаю:
– Ты знаешь, как угодить девушке. – Подойдя к гостиной, оборачиваюсь. – Хочешь посмотреть дом?
Он поднимается и идет следом. Я показываю ему комнаты с мебелью, фотографиями на стенах и безделушками, а он, не торопясь, все разглядывает. Он задерживается у каждой мелочи, не произнося ни слова.
Наконец мы доходим до моей спальни. Я распахиваю дверь жестом Ванны Уайт[4].
– Моя комната, – объясняю я. – Будь как дома, но помни, что здесь нет совершеннолетних. Держись подальше от кровати. Мне запретили беременеть на выходных.
Он задерживается у двери и подается ко мне:
– Только на этих? Значит, планируешь залететь в следующие?
Я вхожу в спальню:
– Не-а. Подожду, пожалуй, еще несколько недель.
Оглядев комнату, он медленно поворачивается:
– Мне восемнадцать.
Я смущенно наклоняю голову набок, не совсем понимая, зачем он упомянул об этом маловажном факте.
– Везет тебе!
