– Я ушел рано утром, – говорит он, не поворачиваясь лицом. – Боялся, что войдет твоя мама и подумает, будто я пытаюсь тебя обрюхатить. Потом, когда отправился на пробежку и пробегал мимо твоего дома, увидел, что ее машины нет, и вспомнил, что ты говорила о торговых днях. Вот я и решил купить продуктов, чтобы приготовить тебе завтрак. И на обед купил, и на ужин, но можно умять все это и в один присест. – Повернувшись, он медленно оглядывает меня с головы до ног. – С днем рождения. Мне очень нравится это платье. Я купил настоящего молока, хочешь?
Я подхожу к барной стойке, не сводя с него глаз и пытаясь переварить его слова. Потом сажусь. Холдер наливает мне молока, хоть я и не просила, и с широкой улыбкой пододвигает стакан. Не успеваю я глотнуть, как он приближается и берет меня за подбородок:
– Мне надо поцеловать тебя. Вчера твои губы просто покорили меня. А вдруг мне все приснилось?
Он прижимается губами к моим, и, едва его язык прикасается к моему, я понимаю, что влипла.
Его губы, язык и руки просто умопомрачительны, и я не в состоянии сердиться на него, пока он пользуется этим оружием. Я хватаю его за футболку и еще сильней впиваюсь в него. Он со стоном заводит пальцы в мои волосы, потом резко отпускает и подается назад.
– Нет, – улыбается он. – Не приснилось.
Холдер снова подходит к плите и выключает конфорки, потом перекладывает бекон на тарелки вместе с яйцами и тостом, ставит передо мной, садится и принимается за еду. При этом он все время улыбается, и вдруг меня осеняет.
Я знаю. Знаю, что с ним не так. Знаю, почему у него часто меняется настроение, почему он такой неуравновешенный. Наконец-то все становится на свои места.
– Сыграем с утра в «Обеденный квест»? – спрашивает он.
Я отпиваю молока и киваю:
– Чур я первая.
Он кладет вилку на тарелку и улыбается:
– Если хочешь, пусть все вопросы будут твои.
– Мне нужен ответ только на один.
Он со вздохом откидывается на стуле, потом опускает взгляд себе на руки. По тому, как он избегает моего взгляда, я понимаю: он догадался, что я знаю. У него виноватый вид. Я подаюсь вперед и сверлю его взглядом:
– Холдер, давно ты употребляешь наркотики?
Он стреляет в меня глазами, сохраняя серьезное выражение лица. Я в упор смотрю на него, стараясь показать, что не отстану, пока не скажет правду. Он плотно сжимает губы и вновь смотрит на руки. На миг я решаю, что он собирается уйти, но замечаю на его лице нечто такое, чего совсем не ожидала увидеть. Ямочки.
Он гримасничает, стараясь сохранить серьезное выражение лица, но уголки рта начинают подергиваться, и улыбка переходит в смех.
Он оглушительно хохочет, и это бесит.
– Наркотики? – переспрашивает он между приступами смеха. – Ты думаешь, я сижу на наркотиках?
Он продолжает смеяться, но в какой-то момент до него доходит, что я вовсе не нахожу это смешным. Наконец он умолкает и глубоко втягивает в себя воздух, потом берет меня за руку:
– Я не сижу на наркотиках, Скай. Честно. Не понимаю, почему тебе это взбрело в голову, но клянусь, что говорю правду.
– Тогда что, черт возьми, с тобой творится?
Лицо его вытягивается, и он отпускает мою руку.
– А поточнее нельзя? – Он откидывается на стуле и складывает руки на груди.
Я пожимаю плечами:
– Конечно. Что произошло и почему ты ведешь себя так, будто ничего не было?
Он упирается локтем в стол и смотрит на свое предплечье. Потом, глубоко задумавшись, медленно водит пальцами по каждой букве своей татуировки. Обычно тишина означает отсутствие звуков, но наступившее молчание буквально оглушает. Он убирает руку со стола и поднимает на меня взгляд:
– Я не хотел разочаровывать тебя, Скай. Я успел разочаровать всех любивших меня людей, и после того случая за обедом знал, что и тебя тоже. Поэтому… я ушел, пока ты не полюбила меня. Иначе всякая попытка не разочаровать была бы безнадежной.
Его слова полны раскаяния и грусти, но попросту извиниться он по-прежнему не в состоянии. Он тогда переиграл и поддался ревности, но скажи он одно это слово, и нам не пришлось бы мучиться целый месяц. Я качаю головой, потому что просто не понимаю. Не возьму в толк, почему он не может сказать: «Прости».
– Почему ты не можешь просто сказать это, Холдер? Почему не можешь извиниться?
Он наклоняется над столом и берет меня за руку, сурово глядя мне в глаза:
– Я не извиняюсь перед тобой… потому что не хочу, чтобы ты меня простила.
Грусть в его глазах, должно быть, отражает мою, а я не хочу, чтобы он заметил. Не хочу, чтобы он видел меня грустной, поэтому зажмуриваю глаза. Он отпускает мою руку, и я слышу, как он обходит вокруг стола, обнимает меня и приподнимает. Потом сажает на барную стойку, отводит волосы с моего лица и заставляет вновь открыть глаза. Брови его сведены, и на лице отражается неподдельная боль, разрывающая мне сердце.
