Места больше не было, она перевернула страницу, обнаружила, что обратная сторона тоже исписана, снова перевернула, все сильнее возбуждаясь, ища пробел на полях, перелистывая блокнот.
Скотт взглянул на санитара.
— Она на лекарствах? Что вы ей даете?
— Вам список нужен?
— Мне нужны объяснения.
— Поговорите с ее врачом.
— Где он?
— Сейчас? — Санитар долго смотрел на свои часы. — Я бы сказал, дома в постели. — И добавил потише: — И вам лучше бы спать.
Мать за стеклом начала новый лист:
— Да, — сказал он.
Она постояла, глядя на него, слегка хмурясь, молча шевеля губами, потом написала:
Отошла назад, принялась рыться в коробке, скрытой в тени. Выпрямилась, держа в руках плоский прямоугольный предмет размером с развернутую газету. Сквозь безопасное дымчатое стекло Скотт разглядел какую-то выцветшую поделку, жесткую, непрочную, сплетенную в давние времена из разноцветных полос строительного картона, настолько широкую, что ее пришлось свернуть, чтобы просунуть в щель. Он принял ее обеими руками, развернул с хрустом, прочел на изнанке рукописное напоминание: «Отдать Скотту».
— Коврик для прихожей, — пояснил санитар. — Они делают их в мастерской на занятиях по рукоделию.
Скотт посмотрел на коврик, какие дети приносят домой из детского сада или летнего лагеря, потом снова на мать. Она все держала карандаш, широко открыв глаза с умоляющим и пустым внутри взглядом. Пальцы гладили разделявшее их стекло, словно она хотела к нему прикоснуться. Он подумал о ней, запертой в палате в этом доме, где, видно, никто не знает, кем она была когда-то — женой, матерью, с которой его жизнь была совсем другой.
— Зачем папа это сделал? Зачем лгал?
Она с улыбкой просунула руку в щель под окошком. Он дотронулся до пальцев с грязными неровными ногтями, холодных и влажных, будто вылепленных из твердой глины. Отдернув руку, она в последний раз схватила карандаш и нацарапала:
— Пока хватит, — сказал санитар. — Вам пора уходить.
— Мама… — Скотт по-прежнему смотрел ей в глаза. — Слушай меня. Я вернусь. Тебе незачем здесь оставаться. Поговорю с врачами и… Во всем разберусь до самого конца, хорошо? Обещаю.
Она вгляделась в него с выступившими слезами, затрясла головой, задрожала, не зная, куда девать руки. Прилипшая к подбородку чаинка набухла от слез и упала.
— Мам! Мама…
Он вновь протянул пальцы к щели, но она отступила, скрестила на груди руки, глядя на него со смертельным испугом, будто смотрела в глаза незнакомца.
Первый час прошел в молчании, кроме глухого рокота дороги. Наконец Соня сказала:
— Скотт…
Он смотрел прямо перед собой, не отвечая.
— Не стану говорить, что ты ошибаешься.
— Ошибаюсь, — монотонно пробормотал он. — Думаешь, я ошибаюсь.
— Знаю. Хуже всего, что это терзало меня с той минуты, как я тебя снова увидела, даже если в данный момент тебе наплевать. Меня это просто убивало. Из рассказа твоего отца…
— Почему? — Железный кол пригвоздил шею к плечам, не давая на нее оглянуться или еще куда-нибудь посмотреть, кроме занесенной снегом галактики, расстилавшейся впереди на самой ранней утренней заре. — Почему ты мне не сказала?
— Твой отец говорил, что ей… уже ничем не поможешь. Видеть ее в таком состоянии было бы чересчур тяжело тебе и Оуэну, особенно тебе, потому что тебя тогда не было, и он знал, как ты из-за этого переживаешь. Сказал, тебе стало бы только хуже.
— Разве это не мне решать?
— Извини.
Скотт не потрудился ответить. В душе накапливались болезненные мрачные ощущения, жгучие и уродливые, и, хотя еще непонятно, что с ними делать, уже известно, что они не исчезнут. Он ощупывал коврик, подаренный матерью, понимая, что скрученные полоски — просто дешевый строительный картон, сплетенный и склеенный школьным клеем.
— С ней что-то произошло на пожаре, — продолжала Соня. — Твой отец говорил, что она не один час провела под обломками. Когда ее вытащили, была… сама не своя. Не в себе. Так и не оправилась. Поэтому он туда ее отправил ради ее собственной безопасности.
— Безопасности от чего?
Соня не ответила, глядя на дорогу.
— Не вижу никакого смысла, — сказал Скотт. — Он же всех уверял, что она умерла.
Соня чуть слышно шепнула:
— Говорил, она сама так хотела.
— И ты поверила. — Скотт качнулся вперед, прижал к глазам кулаки, тупая боль помогла облегчить напряжение, возникавшее в носовых пазухах. — Почему теперь передумала и открыла мне правду?
— Когда ты сегодня признал, что теряешь рассудок… — Она взглянула на него. — Не знаю. Ты совсем растерялся. Наверно, я надеялась… получить какие-то ответы.
— Все мои вопросы о тебе. Благополучно ли ты переживешь случившееся. Сможем ли мы с тобой когда-нибудь… — Соня замолчала, вдохнула, задержала дыхание, выдохнула. — Я страшно виновата. Ты меня не обязан прощать, ни сейчас, никогда. Только хочу, чтобы ты знал, я делала лишь то, что считала правильным. Прежде всего, надеялась, что ты меня не бросишь.
Он молчал, глядя на дорогу и снег.
