— Британцев же с англичанами… — он прервался, чтобы затушить папиросу и закурить новую, — всего полторы тысячи десанта, да восставших эсеров с полтысячи. Но нет… струсили. Город попытались поднять, но чёрта с два! Так и бежали[92]…
— Радоваться бы, — усмехаясь, повторил он, — так не получается! Союзнички, мать их за ногу, ничуть не скрываясь, строят на Севере клиентское государство[93], и, веришь ли, вот вообще никого и ничего не стесняются!
— А что Чайковский[94]? — поинтересовался я, предугадывая ответ.
— А ничего, — Илья скривил рот, — формально во главе, а так… Николай Васильевич нужен был, чтобы народ против большевиков поднять, ну и работу наладить. А потом…
Снова усмешка.
— … подвинули. С-союзнички… Николай Васильевич неудобен для тех, кто строит клиентское государство, а вот генерал Миллер оказался для них находкой.
— Да? — искренне удивился я, — Не ожидал! А казался порядочным человеком. Ну… насколько могут быть порядочными царские офицеры.
— Порядочный… — засмеялся Левин, вытирая платком выступившие слёзы, — ох-х!
— Настроения у него имперские, это да, — отсмеявшись, согласился Илья, — хотя вовсе уж ярым сторонником монархии его не назовёшь.
— И всё же, — не отступаю я, — насколько помню, Миллер выступал против идеи заручиться помощью национальных окраин в обмен на признание независимости, и вдруг такое!
— Что есть, — пожал плечами Илья и усмехнулся зло, — наверное, сладкий пряник понюхать дали!
— Наверное, — соглашаюсь задумчиво, пытаясь сообразить, как это отразится на раскладах в целом.
— Ты нужен нам, Алексей, — сказал Левин, не мигаючи глядя на меня, — Ты нужен в России! Приезжай!
Затягиваюсь, не поворачивая головы…
— Приезжай, Алексей! — Илья настойчив, — Ты нужен нам, нужен России! Тебя слушают! Ты яркий, харизматичный… приезжай!
— Меня слушают, пока я здесь, — усмехаюсь я, поворачивая голову и бестрепетно встречая взгляд Левина, — Пока я в Париже, пока моё имя на слуху у французской прессы — меня слышат и слушают. Стоит мне приехать… Неделя? Две?
— Ты не прав, Алексей, — выдохнул приятель, — не прав! Но даже если и так… что с того?! Сейчас в России шаткое равновесие, и ты можешь… а значить — должен! Должен, понимаешь? Должен бросить всё, чтобы весы качнулись на нашу сторону!
— Нет, — коротко роняю я, и Илья будто врезается в стену.
— Так, значит… — шепчет он.
— Так, — киваю я.
— Прощай, — холодно бросил приятель… хотя какой он теперь приятель?! Хорошо, если не враг…
… и ушёл, не оглядываясь.
Некоторое время я глядел ему вслед, а потом, криво усмехнувшись, затушил тлеющую между пальцев папиросу и ушёл. На душе погано, но…
… я знаю, что я поступил правильно! Ведь так, верно?!
На душе скверно, как не было, наверное, никогда в жизни. Ощущаю себя так паршиво, что порой хочется шагнуть в окно и…
… останавливает лишь то, что квартира Анны недостаточно высоко. А потом я собираюсь с душевными силами и снова — размышляю, пишу заметки в полудюжине толстых тетрадей, сверяюсь с книгами и справочниками, листаю газеты и делаю всё то, что называется аналитикой.
Как умею… Постоянно жалею, что не интересовался раньше, в той жизни, ни социологией, ни политологией, ни собственно политикой.
Остро не хватает понимания сути, и ах, как мне не хватает возможности выстраивать размышления, опираясь хоть на какие-то аналогии… Да чёрт подери, если б я в прошлой жизни чуть больше интересовался социальными науками! А история?
Разбирая кризисы прошлого, можно немало понять в настоящем. А сейчас, так выходит, я трачу драгоценное время, изобретая даже не велосипед, а… каменный топор, наверное!
Размышляю, пишу заметки и статьи, встречаюсь с репортёрами, французскими и российскими политиками, общественными деятелями, промышленниками и банкирами. Контакты, чёрт бы их подрал…
Больше всего моя жизнь сейчас походит на попытку выбраться из топкого болота, когда уже виднеется спасительный берег, и отчаянно хочется, презрев все опасности, побрести туда напрямки, понадеявшись на толстую слегу и извечный авось.
Уже сгущаются сумерки, опускается на землю ночная мгла, и времени остаётся всё меньше. Сцепив до боли зубы, нащупываю слегой путь, надеюсь успеть до темноты и всё вглядываюсь в виднеющийся берег…
… успею ли? Быть может, действительно — напрямки, наваливаясь грудью на кочки, подтягиваясь вперёд с помощью слеги, ползти вперёд, к ясно видимому берегу?!
— Да чтоб тебя… — сдавленно прошипел я, встряхивая головой и пытаясь выбросить из головы все эти, чёрт бы их подрал, поэтические метафоры, и просто работать! Не вышло…
— Ладно, — со вздохом постановил я, откладывая тетрадки и вставая с дивана, — кофе!
Прислушавшись к организму, неуверенно добавил:
— И пожрать чего-нибудь…
Пошарив на кухне, нарезал себе на тарелку сыров и копчений по чуть и налил бокал вина.
— Хм…
… и подхватил бутылку с собой.
Усевшись на подоконнике, поставил рядом тарелку и вино, я замер, бездумно глядя на город. Там, внизу, протекает обычная, обыденная жизнь обывателей, мирная… и не то чтобы беззаботная, но — безопасная. Жизнь, какая она и должна быть…
