Поднявшись с кресла, заходил по номеру, мысленно конструируя диалоги с апологетами идеи «Отдай жизнь за Родину». Не сомневаюсь, что таковые встретятся мне в ближайшее время, и притом в избытке.
В офицерском корпусе, за недостатком идеологии (ну не считать же за таковую «За Веру, Царя и Отечество») насаждалась жертвенность, готовность отдать жизнь за…
… да за любой пустяк!
Кадетские корпуса и юнкерские училища порождают кадавров, для которых одобрение офицерского собрания важнее совести, здравого смысла и закона. Один… дай Бог памяти… кавалерист или казак? А, неважно…
В общем, кентавр в немалых чинах, на учениях, ещё до Революции, лихо вкладывая шашку в ножны, промахнулся и резанул себя по внутренней поверхности бедра, повредив артерии. Перевязаться? Не-ет… Кентавр, как ни в чём ни бывало, продолжил участвовать в учениях, да так и помер от потери крови.
По мнению офицеров — достойная смерть! Не то чтобы пример для подражания, но где-то рядом.
По мне…
… да и по мнению любого здравого человека — психопатия, патология! А по мнению господ офицеров — честь мундира!
Отсюда и лихие атаки в полный рост — на пулемёты, на колючую проволоку! Отсюда же — такое наказание солдат, как приказ стоять в полный рост на бруствере окопа под огнём неприятеля.
А собственно идеологии — как не было, так и нет! Присяга императору с семейством, слова о необходимости служению Империи, это всё ж таки не идеология, а её эрзац.
Пока была Империя, пока была громоздкая, нелепая, неэффективная, но всё ж таки работающая государственная машина, можно было не задумываться об этом. А сейчас, когда всё рухнуло в считанные месяцы, произошло крушение не только Империи и всех её трухлявых подпорок, но миропонимания в офицерских головах.
Отсюда, наверное, и все эти яростные нападки на меня. Они, наверное, даже не понимают, а чувствуют, что я — носитель полярно отличных идеалов, и что эти идеалы и могут стать фундаментом нового государства, чужого для них.
Пристрелить сразу — не вышло…
— Но это не значит, что они не оставят свои попытки, — бормочу я, закусывая губу.
… так что попытаются взять реванш хотя в полемике!
— Однако… — удивился я, ненароком глянув на часы, висящие на стене гостиничного номера, — изрядно вышло! Не работалось ведь сперва, а поди ж ты!
Пролистав блокнот, распухший от мыслей, загодя заготовленных экспромтов и хлёстких фраз, проникся нешуточным самоуважением.
— А не пообедать ли мне? — но глянув ещё раз на часы, не без сожаления отказался. Времени до уговоренной встречи осталось меньше часу, так что и смысла нет.
Заказав в номер кофе с парой бисквитов, решил было поработать ещё, но запал прошёл. Изнасилованный мозг наотрез отказался работать, и по некоторому размышлению, я счёл, что оно, пожалуй, и к лучшему! Успею хоть немного отдохнуть…
— А ведь замечательный кофе, — не без удовольствия констатирую я, сделав первый глоток.
Европа, измученная немецкой блокадой и лишённая (о, ужас!) многих колониальных товаров, спешит наверстать упущённое за многие годы. В Германии ситуация была ещё хуже, да и сейчас не сильно выправилась.
Увы… но «Горе проигравшим» С экономикой Германии творится чёрт те что, и насколько я помню, так будет не один год. Хм… впрочем, для этого не нужно даже обладать послезнанием.
Да… так вот, Европа после войны навёрстывает упущённое, и гедонизм, если таковая возможность у человека вообще имеется, решительно никем не осуждается! Собственно, отсюда и столь лёгкая реакция французов на наш «Тройственный Союз», ибо мужчин, а тем более — мужчин молодых, на всех просто не хватает!
В Эльзасе нравы несколько более пуританские, но и они не лишены пристрастия к чувственным удовольствиям. Снова став частью Франции, они как будто спешат доказать себе и миру, что они, чёрт подери, французы!
Ах, какая здесь кухня…А кофе?! Да чёрт подери, такого кофе я даже в Париже не пил, хотя казалось бы! А ведь после Москвы, где приходилось пить эрзац чёрт знает из чего, или покупать втридорога какую-то дрянь, я в Париже не мог наесться и напиться! Действительно, всё познаётся в сравнении…
Ставя на столик недопитую чашку кофе, я ненароком задел газету, лежащую в толстой кипе уже прочитанных, и она, упав на ковёр, услужливо раскрылась на статье моего оппонента из Легиона Чести. Поднимая её, я ещё раз глянул на фотографию автора, бравого усача, на могучей груди которого наград больше, чем на призёре собачьих выставок.
— Хм… — задумался я, — призёр, да? А ведь действительно! Значок выпускника Пажеского Корпуса, а это значит, что выпустился сей породистый пёс не иначе как в Гвардию, и могу поспорить — в Старую!
— Это можно… нужно отыграть! — я снова задумался, закусив карандаш, — Гвардия, хм… питомник породистых царских псов…
— Обыграть? А ведь можно! — решил я, — Противопоставить Гвардию вообще и Старую в частности… Нет! Мало!
