Где он теперь? Что с ним? Какая я дура! Ведь я еще и названивала ему! А он даже не знал, что сказать, как меня повежливее послать! Никогда не забуду это невыносимое молчание в трубку! Черт! Все-таки так тоже нельзя. Надо что-то делать. Все переменить! Абсолютно все! За этим решением последовала череда отчаянно глупых поступков. - Катюшечка! - вдруг кто-то ласково мурлыкнул рядом. Так называл меня только Мишин сын. Миша часто подсмеивался над Лешенькой, который в свои четыре года казался гораздо более влюбленным в меня, чем его чересчур мудрый отец.
- Что, маленький? - я села на постели и крепко обняла его.
- Тебе лучше? - Лешенька прижался ко мне, обвив мою шею тоненькими ручонками.
- Да, мой сладкий, - растроганно шептала я. - Все хорошо. Все еще будет очень хорошо, - так мне сказал Боря при прощании, и боялась не верить в это.
- Ты теперь останешься с нами, правда? - робко и в то же время требовательно, как любой любящий человек, вопрошал Леша.
- Солнышко мой, но я ведь не могу, - удивленно взглянула на него я. -Почему? - я сама хотела бы знать, почему не могу быть рядом с тем, кого люблю. Но вдруг что-то перевернулось во мне. Я решилась. Раз уж Бог послал мне такое испытание, раз уж он показал мне обратную сторону любви, то почему бы мне не уберечь от подобных разочарований тех, кто любит меня. Как я могу отказать маленькому мальчику в праве любить меня? Как я могу объяснить этому неизбалованному родительской лаской ребенку, что любовь может тяготить, причинять неудобство и даже боль? Ведь когда тебя любят, ты невольно чувствуешь себя обязанным, а любая обязанность терзает эгоистичное, свободолюбивое сердце человека. Порой и я содрогалась, глядя в круглые обожающие меня глаза Лешки. Мне станови лось не по себе от его детской нежности. Вот уж действительно, мы в ответе за тех, кого приручили. Сколько раз я зарекалась приходить к нему, зная наперед, как он будет скучать потом, как будет разрываться от тоски его маленькое сердечко, не желая отпускать меня в неведомый ему взрослый мир. И все же я приходила снова и снова, леденея при одной мысли, что могу лишить ребенка материнской нежности, женской привязанности.
- О чем вы тут сплетничаете? - весело ворвался к нам Миша.
- Миша, нам надо кое-что обсудить, - не терпящим возражений тоном заявила я.
- Ну конечно, детка, - подмигнул мне Миша.
- Пап! Значит, Катюшечка тоже твоя детка, как и я? - обрадовался Лешенька. -Вот что, - Миша даже поперхнулся. -Иди-ка в свою комнату.
- Ну пап! - круглые глазки заблестели от набежавших слез.
- Я кому сказал! - рявкнул Михаил, так что даже я вздрогнула. И Лешка послушно засеменил к двери, бросая на меня робкие взгляды.
- Ты чего это? - спросила я, когда он вышел.
- Что ты хочешь обсудить? - пропустил мимо ушей мое гневное восклицание Миша.
- Ты не мог бы оказать мне одну услугу? - начала я издалека.
- Я надеюсь, на это отвечать не требуется? - прищурился Миша.
Видишь ли, уже во вторник мне предстоит начать учебный год, и я боюсь, что просто не успею справиться с одним делом...
- Я сейчас хрюкну, - вдруг оборвал меня он. -Что за демагогия?
Я с трудом подавила раздражение и коротко ответила:
- Я хочу снять квартиру.
- Ух ты! У тебя много денег? В стране финансовый кризис, а Катя не считает купюры! - цедил он сквозь зубы, пристально всматриваясь в мои глаза. -Кое-что сохранилось, - я не обращала внимания на его сарказм.
- А по-моему, ты ждешь, что я предложу тебе переехать ко мне...
- Ты поможешь мне? - теперь уже я перебила его.
- Нет! Я предложу тебе остаться здесь.
И я осталась. Я поселилась в комнате Лешеньки, взвалила на себя трехсотметровую квартиру Коляковцева вместе с ним и его причудами. Только суета, бесконечная беготня позволяли мне спрятаться от собственных мыслей, своей безудержной тоски.
Часами занимаясь домашней работой, я то и дело натыкалась на фотографии Светы, бывшей Мишиной жены. Почему он хранит эти снимки? Что? И здесь какая-то непонятная история любви? Я не спрашивала его об этом. Все равно мои расспросы ни к чему бы не привели.. Миша никогда не считал меня равной себе. Конечно он ценил меня, был ко мне привязан. Все это он называл любовью. Может быть, он и прав. Ведь я люблю свою авторучку, а он относится ко мне ничуть не хуже, чем я к родному старенькому "Паркеру"!
