Два дня спустя, в понедельник, с утра зарядил дождь, пробуждающий унылые воспоминания, северный ветер нес нескончаемую вереницу туч. Бритт сидела в комнате, которую помнила еще девочкой, и смотрела на ветки дерева, растущего под окном. За день до того, когда тетя Леони отправилась в церковь, Бритт съездила в Истон, где похоронены Кэди и их мать.
Бритт была слишком маленькой, чтобы отчетливо помнить мать, Лору Бритт Уоллес. Но Кэди совсем иное дело. Воспоминания Бритт о сестре до сих пор сохраняли кристальную ясность, и они посещали ее довольно часто, будто она здесь и там натыкалась на стопки старых фотографий. На самом деле никаких фотографий не осталось, все это было утрачено с исчезновением из их жизни отца, Джека Уоллеса, которого Бритт с тех пор ни разу не встречала и надеялась не встретить.
Хотя отец ее приходился тете Леони родным братом, та никогда не говорила о нем. И если Бритт пыталась ее расспросить о нем, та быстро переводила разговор на другую тему. Еще будучи ребенком, Бритт догадывалась, что исчезновение семейного фотоальбома как-то связано с Джеком Уоллесом, то ли он унес его с собой, то ли его уничтожили оставшиеся.
Бритт очень неясно помнила отца. Все, что осталось в памяти, это темная фигура в коричневой фетровой шляпе. Декабрьской ночью он привез ее и Кэди в Маунт Айви, а сам даже не зашел в дом, и лицо его оставалось в тени.
Ту ночь Бритт помнила отчетливо. Весь путь она провела, тихонько сидя на заднем сиденье и наблюдая, как всполохи света от встречных автомобилей проносятся по потолку их «ремблера». Они обе, она и Кэди, были закутаны в одеяла, поскольку обогреватель не работал. Кэди, свернувшись калачиком рядом с Бритт, почти всю дорогу спала.
Когда они прибыли в Маунт Айви, папочка перетащил их на крыльцо, где в желтом свете голой электрической лампочки стояла тетя Леони; ворот большого толстого свитера плотно облегал ее шею, а лицо казалось серым, изможденным. Насколько Бритт могла помнить, между отцом и тетей сказано было немного. Папаша на прощание чмокнул девочек; так это и осталось в памяти поцелуем человека без лица, последним прости-прощай существа в темной фетровой шляпе.
Бритт вздрагивала от каждого резкого порыва ветра, слишком уж сильно все это отдавало впечатлениями детства, когда ветер, казалось, вот-вот прорвется сквозь хлипкие стены в старенький дом. Пару лет назад они с Энтони оплатили ремонт тетушкиного домика, он был порядочно укреплен и получил новую обшивку. Но даже теперь она, находясь здесь, не может избавиться от нахлынувших детских страхов.
Из плена пасмурных воспоминаний ее вырвал упоительно аппетитный запах жарящегося бекона. Она стряхнула с себя грусть-тоску и детские обиды и почти весело отправилась вниз, к тете на кухню завтракать.
— Ну и погодка! Самое оно для похорон, — сказала тетя Леони.
— Да уж. Как по заказу, — отозвалась Бритт.
За едой они обсудили множество самых разных вещей. Но разговор не мешал Бритт прислушиваться к монотонному шуму дождя, все навевавшему, помимо ее воли, грустные воспоминания детства.
С того дня, когда у Харрисона случился сердечный приступ, а они с Энтони говорили вечером о продолжении рода, Бритт много думала о своем детстве. Особенно много думала о своем отце, он прямо-таки не выходил у нее из головы. И хоть эта тема сейчас не особенно подходила к случаю, она все же решила выжать из тетушки хоть какие-то сведения о человеке в темной фетровой шляпе.
— Тетя Леони, вы что-нибудь слышали о папе?
— О Джеке-то? Нет, детка, с той самой ночи, как он подбросил тебя и Кэди на мой порог, ни слуху, как говорится, ни духу. — Тетя Леони отхлебнула кофе, поставила чашку и добавила: — Твой па и раньше-то редко появлялся в семье. Знай себе, гадай, где он там бродит… Жив ли еще, бедолага?.. А может, нашел какую вдову, чтобы приглядывала за ним, и живет себе где-нибудь.
Осуждение, но, пожалуй, и жалость явственно слышались в голосе тетушки. И это плохо вязалось с образом отца, который сложился в сознании Бритт. Она приуныла.
— Деточка моя, — ласково сказала тетя Леони, — Джек из тех мужиков, что сами нуждаются в заботе. Уж куда ему было нянчиться с двумя девчушками, если он и за собой-то присмотреть не мог. С тех пор как умерла ваша мамочка, он совсем раскис. Уж такой он человек. Не держи на него обиды, что еще ему оставалось…
Допив свой кофе, Бритт сказала:
— Энтони хочет бэби. А я все никак не решусь…
Тетя Леони уставилась на нее во все глаза.
— Ну, знаешь ли, детка моя!.. Судья хочет ребенка, а ты еще думаешь. Давай рожай ему поскорее, да и дело с концом.
Тетя Леони никогда не называла Энтони по имени, ни за глаза, ни в лицо. Несколько раз она виделась с ним, но в его присутствии приходила в такой благоговейный ужас, что и слова толком не могла выговорить.
— Он сказал, что решение за мной, да я и не отказываюсь, весь вопрос — когда, — задумчиво проговорила Бритт. — Сколько времени женщина отдает вскармливанию и уходу за детьми. А дни идут, идут, и так незаметно проходит жизнь…
