Адриану было абсолютно не все равно, как выглядит его супруга. Черт возьми, да он «Катаклизмами» с лица земли готов был стереть Бражника, всех его бабочек, а вместе с ними и злодея, посмевшего своими огромными ножницами отрезать хвостики его Леди.
Отрезать. Хвостики. Леди.
Да когда ему однажды в разгаре битвы руку чуть было не оторвало, Нуар не был так зол как сейчас.
А когда пряди не приросли обратно к голове после «Чудесного Исцеления» Кот вообще готов был скулить от горя и наброситься на только что освободившегося от контроля бабочки человека.
Самое ужасное, что Ледибаг восприняла свой новый имидж относительно спокойно — лишь пожала плечами да закатила глаза, глядя, как чуть ли не всхлипывающий Кот прижимает к груди те пряди, которые он успел собрать прежде, чем ветер разнес их по Парижу.
— Господи, Нуар, это просто волосы, — Баг потерла переносицу, понимая, что бесполезно сопротивляться, когда отчаявшийся муж пытается привязать к твоей голове то, что некогда было твоими же хвостиками. — Они отрастут.
— Этот… негодяй… покусился… на… мою… прелесть… — только и мог повторять потерявший почти-что-смысл-жизни герой, поняв, что отстриженные локоны самостоятельно прикрепить к голове любимой не выйдет, а до тех пор, пока они отрастут до нужной длины пройдет непозволительно много времени.
Как же бывшему злодею повезло, что он успел вовремя скрыться!
— Тебя во мне только волосы интересуют? — скрестив руки на груди, поинтересовалась Ледибаг.
— Тебе я тоже только бритым нравлюсь, — удивительно, но даже пребывая в отчаянии, герой не забыл о своей обиде.
— Если не побреешься ты, то это сделаю я. Налысо.
— Может, хотя бы эспаньолку?
— Хотя, — Леди почесала подбородок, и глаза у Нуара загорелись надеждой, что любимая все-таки признала свое поражение. Увы, следующая ее фраза заставила Кота в ужасе содрогнуться: — Думаю, мне пойдет ирокез.
— Ты не посмеешь, Маринетт, — недоверчиво покачал головой герой Парижа.
Он, конечно, говорил, что будет любить свою Леди любой, и от этих слов не отказывался, но, черт возьми, зарываться пальцами в ее длинные пряди по вечерам, тереться щекой о макушку супруги утром после пробуждения — эти мелочи приносили Адриану ни с чем не сравнимое удовольствие. Черт возьми, да он по поцелуям не так сильно скучал, как по этому ритуалу! И Маринетт собиралась его лишить одной из самых больших радостей в жизни?!
— Ты же посмел себе бороду отрастить, — заметила женщина, демонстративно смотрясь в экран йо-йо, словно в зеркало, и прикидывая, какой участок ее головы волосы покинут в первую очередь.
— Если я побреюсь, ты вернешь хвостики?
— Если я пообещаю отрастить хвостики, ты пообещаешь, что забудешь о бороде и усах?
— Скрепим сделку поцелуем, моя Леди?
— Только воздушным, пока с твоего лица не исчезнут кусты.
