Барханы мусора тянулись бесконечно. Почти из-под ног нашей ковыляющей парочки нехотя взлетали здоровенные вороны, несколько раз прошмыгивали крупные крысы. «А крысы осторожные, пуганые. Наверное, кушают их уголовные бомжики», — сознание потихоньку анализировало увиденное, раскладывая по полочкам информацию. Исследуя склоны мусорных гор подобранной по пути ручкой швабры (опять пластмасса, дерево и металл вообще не попадаются), я потихоньку разжился замасленной легкой курткой от комбинезона автомеханика, рубашкой без одного рукава, разящими стухшими объедками двумя парами затертых легких брюк (по размеру вроде мне и Солдату), бейсболкой («красные носки», кажется, так надпись переводится), двумя заплесневелыми слежавшимися шторами. Плохо было с обувью — два разваливающихся кеда на левую ногу детского размера. А идти тяжело — накатывала слабость, регулярно в подошву норовила впиться какая-нибудь острая гадость.
И, конечно, я не пропускал газеты. А они вызывали всё большее недоумение. Полностью на английском, с незнакомыми цифровыми названиями населенных пунктов. В общих чертах понятно: обильная реклама, объявления, спорт, погода, заметки о политике и что-то из писем читателей. Черт, если это Америка, то почему бомжи по-русски говорят? И как объяснить больничные рубахи — здесь что, русских больных на свалку выбрасывают? И опустившихся бандюков тоже?
Между тем, ведомый напарником, я старательно двигался к нескольким показавшимся потрёпанным металлическим ангарам явно промышленного типа.
— Сейчас, Солдат, найдем нормальных аборигенов, просветим наше непонятное состояние.
— Ага, Сеант, ета, ета.
Вокруг ангаров было практически чисто. На ближайшем к нам над входом крупно написано по-русски и на английском: «Еда». А у стены на пластиковой табуретке грелся на солнце пожилой дядька с коричневым, испитым лицом.
— Доброго Вам дня. Можно потревожить?
— Жратва будет завтра, доходяги. Один раз в день. Три раза только на сортировке.
— А просто спросить можно?
Нехотя разлепив веки, он окинул нас равнодушным взглядом:
— Стёртый. Опять стёртые новенькие. Ну что тебе?
Вопросы застряли в горле. «Стёртые», больничного вида рубахи и свалка — очень мрачное сочетание вырисовывается. По-своему оценив молчание, дядька продолжил:
— Не знаю за что, но вас обоих как неграждан третьего разряда изъяли из общества, сдали в лаборатории, а потом вы и там стали не нужны. Непонятно, почему ты не сдох и разговариваешь, но такое тоже бывало. Теперь твоё место здесь. Последний дом, хе-хе, доходяга. Отдыхай и готовься к работе на сортировке, первый раз там очень тяжело пережить.
— А что это за место, уважаемый? Город какой, страна?
— Ничего не помнишь? Городов вокруг несколько, я не знаю, откуда тебя привезли. Ближайший — Сити-256. Место — седьмая зона Северо-Восточных колоний. Только это тебе ни к чему, отсюда нет выхода.
— Колоний? А страна какая, континент?!
— Из умненьких? Смотри, слова какие знаешь. Если сразу не сдохнешь, надо будет с тобой пообщаться, люблю с образованными говорить. Сам когда-то был… Континент — Азия, а страны нет давно, колонии.
— А как называлась до колоний? Россия, Украина?!
— Украина? Не помню такого. Россия была. А ты, доходяга, из реджистанса, точно. Вот за это тебя из общества и того.
Вот тут меня и подкосило. Это не мой мир! Я не увижу ни жену, ни сына. Никогда! Ноги подогнулись, Солдат не справился с обвисшим телом, мы шлепнулись на землю. Сильно било в виски, отчаяние рвало душу.
— Э, доходяга, не вздумай тут сдохнуть! Ползи сам на карьер и жмурься там, я тащить тебя не нанимался.
Мужик, приподняв меня за грудки, отвешивал пощечины, напарник, бормоча, безуспешно пытался остановить его руку.
— Кончай, дядька, хватит, всё нормально…
Чувства отступили так же резко, как и нахлынули, оставив головную боль и тремор в пальцах.
— Валите отсюда, доходяги! Пошли на хер!
— Уходим, уже уходим. Только скажи, пожалуйста, что такое сортировка?
— Дальше, через ангар, мусор сортировать! И готовься к ней, урод, если сдохнуть не хочешь! Потому что, пока норму не сделаешь, от конвейера не отойдешь, и либо делают норму, либо сдыхают. Все, мля, вали!
— Благодарю, уже ушли.
Опираясь на палку, поддерживаемый верным и снова улыбающимся напарником, я упрямо волочился по растрескавшейся бетонной дорожке. Вот оно: вокруг здорового ангара копошится народ. С одной стороны затаскивали большие контейнеры на колесиках с мусором, с другой их выкатывали наполненными одинаковыми отходами. И везде работающих подгоняли палками надсмотрщики.
— Гля, мля, зомбак с полудурком! Слышь, братва, этот тот жмур, что я базарил.
— Чой-то не похож он на жмура. Порожняк гонишь, Кожан.
— Зуб даю, он. Лежал обосратый, околевший. Мы с Вялым его за копыта, в карьер волочь, а он дернулся и очухался.
Четверка надсмотрщиков, возглавляемая знакомым мне Кожаном, подошла вплотную.
— Что, дохлятина, уже пахать приперло?
— Не, они чо-то надыбали, свою пруху притаранили. Дал сюда, дебил!
